Всего за 74.9 руб. Купить полную версию
Да, потом, к юбилею, была издана толстая книга. В твёрдом красивом переплёте, на плотной, ослепительно-белой, бумаге. В ней Клава нашла… несколько строчек из того, что она пыталась рассказать о первых десятилетиях Актюбинского ТВ. Больше ничего не было.
И вообще – как будто не было русской редакции.
В толстом подарочном томе юбилейного издания была написана другая, новая история Актюбинского телевидения.
Передачи на Алма-Ату, победы в конкурсах, рейтинговые программы – всё это делала казахская редакция во главе со своими мудрыми руководителями. Для приличия, конечно же, был соблюдён некоторый процент присутствия и русских журналистов. Размер процента регулировался представлениями о приличиях авторами Книги.
Клава пережила ещё одну боль.
Её практически "стёрли".
А, вместе с ней, и всю русскую редакцию.
Клава дала мне полистать юбилейное издание, а сама пропала на кухне. И через минуту я был уже туда приглашён.
Бог мой! Чего только не появилось на маленьком столике тесной кухоньки! Чей-то день рождения? Праздник? Не помню, что там было. Конечно же, настоящие корейские блюда. Настоящее французское вино. Чай с красивыми сладостями.
Потом, когда я уже ушел, мне вдогонку Клава ещё звонила по телефону: – Саша! Знаешь, какое несчастье? Ведь у меня в холодильнике ещё были пельмени! И как я про них забыла!..
В следующий раз я попал в Актюбинск уже в сентябре. Набираю номер телефона Клавы. Ответил муж. – Вы ничего не знаете? А Клавы… уже нет… 14 сентября… Ещё вечером она поговорила по телефону с детьми, смеялась… А утром ей стало плохо с сердцем. Скорая приехала почти сразу, но до больницы уже не довезли…
История другого человека всегда тем нам интереснее, чем больше она перекликается с нашими чувствами, с нашим внутренним состоянием.
Когда Клава рассказывала о телевидении – своей незаживающей ране, я вспоминал свою историю. Когда и мне сделали невыносимым пребывание на студии. Когда и обо мне потом говорили мои начальники, что "ушёл сам, нашёл тёплое место"… Как я писал ненужные письма своим бывшим сотрудникам. Как в маленьком своём посёлке пытался сделать телепередачу к 8 Марта, практически "в полевых" условиях, с помощью бытовой видеокамеры и магнитофона. Её даже увидели жители окрестных деревень, куда доставал сигнал ретранслятора из центральной усадьбы.
Да… Телевидение – это болезнь. Если от него отлучают, то отрезают и кусочек сердца.
Которое потом, в какой-то момент, просто не находит в себе сил жить дальше.
ИЗ ПРОГРАММЫ "ЧАСЫ"
Актюбинск 1997 года. Лето. Утро. 2 августа. Красивое было утро… В Москве, на Останкинской телебашне, есть ресторан "Седьмое небо". Но хорошо отдохнуть можно и у нас в Актобе. У нас есть своя телевышка. Высота двести метров, прекрасный обзор. Вместе с режиссёром Артуром Геттингом мы решили встретить рассвет на телевышке. И – сделать это общенародным достоянием. То есть, показать вам, наши уважаемые зрители и слушатели, как прекрасен наш город с высоты птичьего полёта. Подъём занял около часа. Лифтов нет. Всё – вручную и с помощью ног. И на спине – видеокамера. Рассвет застал нас где-то на высоте ста пятидесяти метров. Уже наверху, как и положено, в ресторане, мы выпили по стакану прекрасного напитка, названия которого вам не сообщим, чтобы никто нас не обвинил в рекламе. И были ещё замечательные плюшечки домашнего приготовления. Из впечатлений – запомнились какие-то розовые мухи, которые висели в воздухе, греясь в лучах солнца нового дня. Запомнился очень чистый воздух Запомнилось лето, которое, будто ещё и в разгаре, но уже отцветает с густыми пахучими травами, и святой Илья уже подошёл к реке, чтобы наложить свой специфический запрет на купание до следующего года.
Актюбинское телевидение.
ПРЯМОЙ ЭФИР
Архиинтересно – выражаясь ленинским языком – но при этом архитрудно работать в прямом эфире. Неизгладимый кайф… Просто неизъяснимый кайф ловишь от этого…
Владислав Листьев. "Диалог с самим собой".
Когда-то все передачи телевидения выходили в прямом эфире. Про видеозапись тогда и слыхом не слыхивали, а рассказы о том, что такое понятие существует, воспринимались, как фантастика.
Помнится, уже в конце семидесятых, председатель нашей телерадиокомпании, Михаил Николаевич Козин, после поездки в Москву, рассказывал нам не летучке, что совещание, на котором он присутствовал, снимали на кинокамеру, а потом сразу же и показали. В цвете. По телевизорам, которые находились в фойе.
Мы слушали, разинув рты. У нас ещё снимали кинокамерой на чёрно-белую негативную плёнку. Впереди маячил целый ряд лет перехода на позитивную, потом – цвет. Всё – мокрые процессы обработки. Отснял – жди несколько часов, пока через все ванночки с растворами киноплёнка пройдёт. Хорошо, если плёнка не оборвётся, если не выключат свет. Тогда всё пропало!..
Нам скорых и радостных перспектив с чудесными московскими камерами Михаил Николаевич не обещал. В своей дремучести он далеко от нас не ушёл, а во многом был и ещё и более продвинутым. Так, представляя, что на цветную киноплёнку мы будем снимать ещё при нашей жизни, он рассказывал, что вот-вот мы получим "цветные" кинокамеры и будем выглядеть не хуже, чем Алма-Ата, или же хвалёная Москва.
Михаил Николаевич не знал, что для съёмок в цвете не нужны "цветные" камеры. Достаточно зарядить цветную киноплёнку в обычную…
А – и нужно ли было Михаилу Николаевичу знать какие-то мелочи, подробности, из которых состояла руководимая им организация? В конце пятидесятых партия направила его на этот фронт – возглавить телерадиокомитет – он пошёл. Послала бы партия руководить консервным заводом или трикотажной фабрикой – без проблем. Партийные работники были талантливы универсально.
Будучи председателем облтелерадиокомитета, Михаил Николаевич принадлежал к номенклатуре обкома партии. А это значит, имел по сравнению с обыкновенными коммунистами значительные привилегии. Ежемесячные продуктовые пайки и много чего без очереди.
Возвращаясь из полезных совещаний, которые время от времени проводились в Москве с руководителями областных телерадиокомитетов, Михаил Николаевич приоткрывал для нас страничку жизни, в которую ему самому позволили заглянуть старшие товарищи, как человеку избранному.
Так, на летучке он рассказал однажды, что водили их, председателей, на спектакль "Мастер и Маргарита" на Таганке. Что скакала там по сцене голая женщина.
И, что он, Михаил Николаевич, будучи человеком с абсолютным коммунистическим здоровьем, спрашивал у организаторов экскурсии: – И как эту гадость позволяют показывать? И почему не запретят?
На что ему такой же привитый, здоровый товарищ ответствовал: – Вот вы посмотрели? И как вам?
– Дрянь! – ответил Михаил Николаевич.
– Ну, вот так и другие. Кто умный человек, посмотрит и сделает правильные выводы. А, кто неумный – так что с них взять!
Сказать, что Михаил Николаевич руководил своей организацией хуже, чем другой партработник авиапредприятием или заводом сенокосилок? Нет.
Всё в нашей стране управлялось равномерно.
Мой первый эфир состоялся в 74-м году. Передача про техническое училище №7. Был старательно написанный сценарий. Фотографии, которые тоже сделал я сам. Отснятый на киноплёнку видеоматериал.
Дело оставалось за немногим – выдать передачу в эфир. Естественно, прямой.
В обед проходила трактовая репетиция. Группа ответственных товарищей, цензура просматривали то, что журналист хотел показать актюбинцам вечером.
Тогда все передачи ещё вели дикторы. Я вызвался свою передачу вести сам. Что может быть проще – сам написал, сам общался с героями передачи.
Свои возможности я переоценил. Когда включили свет, камеры и микрофон, язык во рту распух у меня до таких размеров, что мог я издавать только звуки, но не слова.
Мне предоставили возможность повторять попытки. Но ничего не получилось.
Мою первую передачу в прямом эфире прочитал диктор, Иван Ушанов.
Нам довольно быстро дали ПТС – передвижную телестудию. Большой автобус, забитый аппаратурой для трансляции телевизионных передач.
До того все передачи велись только из стационарного помещения на ул. 50 лет Октября, рядом с Обкомом партии. А помещение это размещалось в крыле драматического театра. Было очень удобно – в мае и ноябре трудящиеся приходили ликовать на привычные демонстрации. Из телестудии через окна и двери техники телецентра вытаскивали на площадь камеры, кабели. Для того чтобы показать в эфире эти главные политические события года.
Те из актюбинцев, которые по каким-то причинам на демонстрацию попасть не могли, садились у телеприёмников и, в течение полутора-двух часов вглядывались в колонны демонстрантов, в надежде увидеть своих друзей или знакомых.
Когда потом и те и другие после демонстрации встречались – было много радости: – А я тебя видел! – кричали одни. – А я вам махал! – счастливо смеялись в ответ другие.
И вот театр неожиданно сгорел. Почему неожиданно? Театры издревле обладают такой способностью. Даже есть устойчивое словосочетание: "артист погорелого театра". Если есть театр, то он когда-нибудь обязательно должен сгореть.
Сгорел и наш, Актюбинский областной.
Но это уже не было отдельным, частным огорчением только артистов театра. И не только нас, сотрудников телестудии, оборудование которой сгорело вместе со сценой и декорациями, в которых жили и кипели страсти всемирно известных персонажей.