Так было и по вопросу о войне. Протесты против выступления Гучкова все нарастали. Солдаты и рабочие требовали мира. 11 марта на Петроградской стороне состоялся митинг в количестве 1 600 человек, на котором было постановлено предложить совету немедленно обратиться к международной и в особенности к германской и австрийской демократии с призывом заставить свои правительства заключить мир. 18 марта огромное собрание на Ижорском заводе, недалеко от Петрограда, предложило совету обратиться к рабочему классу воюющих стран восстать против своих правительств и заключить мир. В тот же день в Москве развернулась огромная демонстрация под лозунгами: "Да здравствует Учредительное собрание", "Мир и братство народов"[198]. Под давлением массового движения соглашательские лидеры исполнительного комитета решили выпустить особую декларацию в ответ на многочисленные резолюции и требования. 14 марта появилось воззвание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов к народам всего мира. Объявив, что царь низложен и Россия сейчас - страна демократическая, что пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире, совет утверждал: "В сознании своей революционной силы российская демократия заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать захватнической политике своих господствующих классов, и она призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям в пользу мира"[199].
Воззвание совета не указывало конкретных мер в борьбе за мир. Оно не обещало даже начать в ближайшее время переговоры о мире. Напротив, в воззвании подчеркивалось: "Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от всяких реакционных посягательств как изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силе"[200].
От армии руководители совета по-прежнему требовали продолжать войну.
Воззвание совета не понравилось ни русской, ни союзнической буржуазии. Как ни расплывчато было оно написано, но в нем говорилось в туманном виде о мире, народы призывались к борьбе с захватнической политикой правительств. Засуетились послы союзных стран. Палеолог, Бьюкенен потребовали точного определения позиции Временного правительства. 16 марта Милюков как министр иностранных дел послал телеграмму русским представителям за границей, в которой подчеркивал, что русская революция имеет своей целью довести войну до окончательной победы. В нейтральные страны - Швейцарию, Норвегию, Швецию и другие - телеграмма была направлена без замечания о военных задачах.
В беседе с представителями газет 23 марта Милюков сказал: "Если мы, русские, претендуем на обладание Константинополем и проливами, то этим мы ничуть не посягаем на национальные права Турции, и никто нам не вправе бросить упрек в захватных тенденциях. Обладание Царьградом всегда считалось исконной национальной задачей России"[201]. Пояснения Милюкова к воззванию совета от 14 марта имели откровенно империалистский характер. Это опять могло вызвать возбуждение масс. Лидеры совета потребовали обсуждения вопроса в "контактной комиссии". В комиссии в это время появился Церетели - меньшевик, бывший депутат II Государственной думы, сосланный царем на каторгу в 1907 году. Темпераментный оратор, окруженный ореолом мученика, Церетели сразу занял ведущую роль среди меньшевиков. Он предложил обратиться на этот раз от имени правительства к армии и населению с торжественным заявлением, в котором должны быть обещаны: во-первых, решительный разрыв с захватной политикой, во-вторых, принятие мер к достижению всеобщего мира. Кадет В. Д. Набоков, управляющий делами правительства, рассказывает, как Церетели убеждал членов правительства: "Он доказывал, что, если Временное правительство сделает такую декларацию, последует небывалый подъем духа в армии, что ему и его единомышленникам можно будет тогда с полной верой и с несомненным успехом приступить к сплачиванию армии вокруг Временного правительства, которое сразу приобретет огромную нравственную силу. "Скажите это, - говорил он, - и за вами все пойдут, как один человек"[202].
Церетели, таким образом, прямо советовал буржуазии опубликовать заявление для успокоения масс. Набоков вспоминает, что Церетели, заметив колебания Милюкова, стал его горячо уговаривать: "Церетели настаивал, причем несколько комическое впечатление производили его уверения, что, если только основная мысль директивы будет признана, Милюков сумеет найти те тонкие дипломатические приемы, с помощью которых эта директива осуществится"[203].
Временное правительство сдалось на доводы "контактной комиссии". 28 марта было опубликовано заявление, суть которого заключалась в следующем: "Предоставляя воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России - не господство над другими народами, не отнятие у них их национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов"[204].
Временное правительство усвоило совет "контактной комиссии" и выразилось в воззвании буквально словами декларации совета от 14 марта. Но, отдав дань требованиям мелкобуржуазных лидеров совета, правительство добавило: "Русский народ не допустит, чтобы родина его вышла из великой борьбы униженной и подорванной в жизненных своих силах. Эти начала будут положены в основу внешней политики Временного правительства, неуклонно проводящей волю народную и ограждающей права нашей родины, при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников"[205].
Империалистский характер своей политики правительство по совету меньшевиков ловко прикрыло "демократическими" лозунгами.
Массы, совершившие революцию, восставшие против империалистской бойни, против тех, кто ее подготовил и вызвал, вновь втягивались эсеро-меньшевиками в войну. Грабительская война за интересы капиталистов оправдывалась защитой революции, обороной революционной родины. Ленин в брошюре "Задачи пролетариата в нашей революции" писал: "Самым крупным, самым ярким проявлением мелкобуржуазной волны, захлестнувшей "почти все", надо признать революционное оборончество. Именно они - злейший враг дальнейшего движения и успеха русской революции"[206].
Партия большевиков резко отделяла революционное оборончество масс от оборончества мелкобуржуазных вождей. Оборончество мелкобуржуазных вождей объяснялось не заблуждением, а классовыми связями и традициями, классовым положением тех социальных групп, интересы которых они выражали. Совсем другими корнями питалось оборончество масс. Пролетарии и крестьянская беднота не были заинтересованы в захвате чужих территорий, в насилиях и грабеже других народов. Оборончество масс было результатом прямого обмана их буржуазией и ее лакеями. Буржуазия и особенно эсеро-меньшевики играли на революционной гордости масс, совершивших переворот, на хмельном и радостном угаре "революционной весны". В миллионах газет, на митингах, в театрах и кино дело изображали так, словно характер войны изменился от замены царя буржуазным Временным правительством. Прежде, мол, война была грабительская, и вел ее царь, а сейчас царь свергнут, у нас революция - и нужно оборонять страну. Широкие массы рабочих и бедноты, не разобравшись сразу в этом обмане, временно оказались в сетях буржуазии.
Обманутым солдатам и рабочим нужно было разъяснить их заблуждение, показать, что буржуазия стоит за продолжение войны не в интересах революции, а в интересах наживы, в целях защиты своих прибылей. Надо было разъяснить, что характер войны зависит от того класса, который ее ведет, что война есть неизбежное продолжение политики господствующего класса. Дело шло о миллионах, о десятках миллионов людей. Огромные массы рабочих и крестьянской бедноты нужно было вырвать из-под влияния буржуазии и мелкобуржуазных партий. Надо было разоблачить корыстную цель трескучих и цветистых эсеро-меньшевистских фраз о революции, об обороне "свободной России" и "великих завоеваний демократии". Эта тяжелая борьба с социальной демагогией буржуазии целиком ложилась на партию большевиков.
Но эта исключительно ответственная борьба имела свои особенности. Нельзя было, выступая перед заблуждающимися, открыто бросить голый лозунг: "Долой войну!" Нередко такой призыв сразу настраивал слушателей против агитатора, и его выступление приносило лишь вред. "Лозунг "Долой войну" верен, конечно, - писал Ленин, - но он не учитывает своеобразия задач момента, необходимости иначе подойти к широкой массе. Он похож по-моему на лозунг "Долой царя", с которым неумелый агитатор "доброго старого времени" шел просто и прямо в деревню - и получал побои"[207].
Большевики под руководством Ленина решительно и самоотверженно выступили против гигантской мелкобуржуазной волны, временно захлестнувшей массы.
Глава третья.
Приезд Ленина
1. Поиски пути в революционную Россию
Февральская революция застала Ленина в Швейцарии. При первых же известиях о перевороте вождь партии решил немедленно ехать туда, где, __ наконец, вспыхнуло пламя, которое он неутомимо раздувал всю свою жизнь. Лучше чем кто-либо другой Ленин предвидел, какие перспективы открываются перед русской революцией и какие опасности стоят на ее пути. По опыту многолетней борьбы он знал, что опаснейшими врагами революции будут ее мнимые друзья, болтуны мелкобуржуазного болота - меньшевики и эсеры, уже не раз предававшие интересы рабочего класса. "Ни тени доверия и поддержки новому правительству (ни тени доверия Керенскому, Гвоздеву, Чхенкели, Чхеидзе и К°) и вооруженное выжидание, вооруженная подготовка более широкой базы для более высокого этапа"[208],