Всего за 104.9 руб. Купить полную версию
Покуда с манифеста снималась копия, Шульгин и Гучков попросили царя подписать еще две бумаги: указы Правительствующему Сенату о назначении верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича и о назначении председателем Совета министров князя Львова. Услыхав второе имя, Николай осведомился, какой у Львова чин. Гучков ответил, что не знает, и царь усмехнулся. Указы были помечены двумя часами дня – ведь не мог же Николай подписывать их после отречения. Выторговывать себе гарантии личной неприкосновенности Николаю, по всей вероятности, даже в голову не пришло.
На следующий день, 3 марта (16 по новому стилю), Николай вернулся в Могилев, чтобы проститься с личным составом и повидаться с матерью, которую он пригласил из Киева. По приезде узнал, что брат Михаил отрекся тоже – в пользу Учредительного собрания. "Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!" – записал в дневнике. Известно кто: временные министры во главе с новоназначенным председателем князем Львовым. Едва получив известие от Шульгина с Гучковым, они тотчас бросились уговаривать Михаила сделать то же самое.
В городе уже развеваются красные флаги, начинается солдатская вольница, но в ставке пока прежний порядок. Бывший самодержец чувствовал себя в полной безопасности. 4 марта он без охраны ездил на вокзал встречать мать.
Делать ему в Могилеве, в сущности, нечего. Погода морозная, снег, метель. Записи в дневнике: "Гулял; опять началась метель… Обедал с мама и поиграл с ней в безик… В 10 ч. поехал к обедне… Погулял в садике…"
Николай ждет. Еще 4 марта он вручил генералу Алексееву карандашную записку, начинающуюся словами "Потребовать от В. П. след. гарантии". Речь шла о беспрепятственном проезде в Царское Село, безопасном пребывании семьи в Царском Селе впредь до выздоровления детей (все они болели корью в тяжелой форме), беспрепятственном проезде до Мурманска для дальнейшего отъезда в Англию.
Эти три пункта Алексеев передал телеграфом князю Львову, а о четвертом, по каким-то собственным соображениям, умолчал: царь требовал гарантировать ему возвращение по окончании войны в Россию "для постоянного жительства в Крыму, в Ливадии". Отдельной телеграммой Алексеев просил Временное правительство направить в Могилев своих представителей для сопровождения отрекшегося императора.
6 марта пришел положительный ответ на все три пункта. Отъезд был назначен на 8-е. В этот день состоялось прощание с офицерами и солдатами ставки, которым Николай наказал "честно служить родине при новом правительстве". Ответом ему были сдавленные рыдания, несколько боевых офицеров упали в обморок. ("Сердце у меня чуть не разорвалось!" – записал в дневнике Николай.) Генерал же Алексеев пожелал бывшему монарху "счастья в новой жизни".
Все эти подробности исключительно важны. Николай II не был "свергнут" или "низложен", как стали утверждать впоследствии. Он отрекся добровольно, хоть и под давлением обстоятельств. Сам передал власть Временному правительству и даже назначил председателя этого правительства. Кабинет Львова – правопреемник монархии. Свою легитимность он получил от царя. "Юридически" революции не было.
Что касается чина Львова, то Керенский в своих воспоминаниях старательно подчеркивает: "Наш председатель, князь Львов, вел свое происхождение от Рюриковичей и, следовательно, принадлежал к старейшему роду, который правил Россией 700 лет". Куда тут Романовым – их династия царствовала чуть больше 300 лет!
Царь исполнил все, что от него требовалось. И уезжал домой, к семье.
Царский поезд и поезд вдовствующей императрицы (теперь, вероятно, тоже бывшей) были готовы ранним утром 8 марта, но ждали представителей Думы для сопровождения. Представители прибыли около четырех часов пополудни. Их было четверо, старший – инженер-путеец Александр Бубликов, комиссар Министерства путей сообщения. Именно энергичный Бубликов в ночь на 1 марта не пустил царский поезд в Царское Село, заставив его повернуть на Псков; теперь он приехал в ставку с ответственнейшей миссией.
"На вокзале собралось большое количество публики… – пишут посланцы в своем отчете Временному правительству. – После кратких приветственных речей комиссары отправились в штаб, где имели 20-минутную беседу с ген. Алексеевым". Мемуаристы из числа офицеров Ставки никаких приветственных речей не припоминают, но дело не в этом. Дело в том, что в кармане у Бубликова лежит постановление об аресте Николая.
"Первым моим движением было отказаться от этой "почетной" роли, – вспоминал впоследствии Бубликов. – Слишком мне претило разыгрывать из себя тюремщика. Но затем, поразмыслив, я решил принять поручение. Мне представлялось, что другое лицо на моем месте не воздержится от искушения проявить свою "власть" над бывшим царем, а всякая даже непочтительность по его адресу легла бы пятном на молодую русскую свободу".
Постановление было принято Временным правительством накануне. Текст его удивителен: "Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское село". Не "арестовать", а "признать лишенными свободы", как будто царя уже арестовал кто-то, а Временное правительство с этим только согласилось! Характерно и то, что царя в этом постановлении продолжают величать Николаем П.
Генерал Алексеев доложил комиссарам, что царский поезд готов к отправлению. Бубликов велел прицепить к нему комиссарский вагон, потребовал список лиц, сопровождающих бывшего императора, исключил из него, по неизвестной причине, генерал-адъютанта Нилова, отдал другие мелкие распоряжения и лишь после этого предъявил Алексееву постановление и велел объявить об аресте бывшему самодержцу.
Алексеев нисколько не удивился. Он знал, что комиссары едут арестовать Николая. Накануне вечером в ставку пришла телеграмма от нового начальства Минпути, адресованная представителю министерства в Ставке генералу Кислякову: ему предписывалось секретно подготовить паровозы и вагоны для доставки арестованного бывшего царя. Кисляков, немея от ужаса, доложил содержание телеграммы Алексееву. Алексеев принял к сведению – и ничего не сказал царю. Получается, во время прощания Николая с личным составом ставки Алексеев ломал комедию, желая ему счастья в новой жизни.
Николай все время пребывания комиссаров на станции провел в поезде матери, стоявшем на соседнем пути.
Они прощались, но еще не знали, что видятся последний раз в жизни. Алексеев вошел в вагон Марии Федоровны.
Весть о предстоящем аресте царя сильно взволновала свиту. Генерал Дубенский рассказывает: ""Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление его величеству", – говорили многие. Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал государю: "Ваше величество должны себя считать как бы арестованным". Я не был при этом разговоре, но слышал, что государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева".
В тот же день в Царском Селе, еще до полудня, генерал Лавр Корнилов, назначенный командующим войсками Петроградского военного округа, взял под домашний арест императрицу Александру Федоровну и царских детей.
"Как бы арестованный" перешел в свой поезд. Проводы были молчаливыми. "Наконец поезд тронулся, – пишет Дубенский. – В окне вагона виднелось бледное лицо императора. Генерал Алексеев отдал честь его величеству. Последний вагон царского поезда был с думскими депутатами; когда он проходил мимо генерала Алексеева, то тот снял шапку и низко поклонился".
"Погода морозная и ветреная, – записал царь в дневник вечером в вагоне. – Тяжело, больно и тоскливо".
Об аресте в дневнике ни слова. Поездка в Царское прошла без осложнений. По приезде Николай даже пригласил думских делегатов отобедать во дворце, но те отказались. Создается впечатление, что царь не воспринимал свой арест всерьез! Может быть, его, как предполагает историк Сергей Мельгунов, заверили в том, что арест фиктивный?
Зачем и кому он понадобился, этот арест? Ведь Николай, как утверждает Керенский, не внушал новой власти ни малейших опасений: "Он настолько был кончен, что его личность как политическая величина совершенно не существовала, и Временное правительство не интересовалось им".
В постановлении какие бы то ни было мотивы отсутствуют. Более того: вопрос об аресте царской семьи не обсуждался на официальных заседаниях кабинета – это положительно утверждает Владимир Набоков, занимавший в то время должность управляющего делами Временного правительства. Решение, вероятно, было принято на одном из частных совещаний, то есть в узком кругу, без кворума, и не оформлялось протоколом. Милюков, к примеру, решительно все забыл. "Мне абсолютно не сохранила память ничего о том, как, когда состоялось решение вопроса об аресте царя и царицы. Я совершенно ничего не помню по этому вопросу", – заявил он следователю Николаю Соколову, который по поручению Колчака расследовал убийство царской семьи, в октябре 1920 года в Париже.