Современников Брюсов поражал необыкновенно яркими и дерзновенными устремлениями на пути творческого познания, силой внутреннего духа, своей цельностью и при этом ощущением какой-то внутренней пустоты, душевной ограниченности. Эллис объяснял этот парадокс так: "В душе художника его творящий гений за известным пределом развития начинает жить за счет его общечеловеческого содержания, черпать свои силы и соки из его жизненных непосредственно данных переживаний. Поэт делается одновременно палачом и жертвой, рабом и господином. С другой стороны, с вытравливанием до конца всего "человеческого", с прекращением непосредственного восприятия жизни, это самоопустошение равновелико духовной смерти личности, умирает и творящее начало в художнике, превращаясь или в бесчувственный механизм, или в бесплодное безумие" . Темы страсти и смерти, ужаса и ликования, беспредельности и обреченности соединяются в поэзии Брюсова с пафосом имморализма и возможности нарушения всех законов, что роднит его с идеями сборника Ш. Бодлера "Цветы зла". В стихотворении "Отвержение" рисуется картина земного ада:
Люблю я кактусы, пасть орхидей, да сосны,
А из людей лишь тех, кто презрел: "не убий".
Вот почему мне так мучительно знакома
С мишурной кисеей продажная кровать.
Я в зале меж блудниц, с ватагой пьяниц дома.
Образцами яркого раскрытия уже известных в культуре тем в соответствующих им формах – "строфических сосудах" – являются стихотворения "Орфей и Эвридика", "Тезей и Ариадна", "Демон самоубийства". Из литературно-критического наследия значителен сборник "Далекие и близкие" (1912). Грандиозный замысел Брюсова запечатлеть в циклах "Сны человечества" все формы культурного сознания и все типы мышления, а также при помощи русского языка воссоздать особенности чужих, древних и новых языков и наречий остался незавершенным.
Поэтика Брюсова строится на эстетическом символизме, в строгом смысле этого слова. Основной способ символизации состоит в сосредоточенно-созерцательном постижении мира, ему не чужды прозрения, экстатические прорывы в вечность, он ближе к "реалистическому отражению "correspondances" (соответствий), что и передает его символика и поэтика противоположностей, полярностей. Преобладающей стороной духа поэт считал разум, но при этом воспевал эротические стороны жизни и сильную страсть. К существенным поэтическим средствам, кроме символа, относил эпитет. Его поэтика вмещала несоединимое – метафизику, индивидуализм и научный метод.
В кризисный для русского символизма момент в 1910 г., полемизируя с младшими символистами А. Блоком и Вяч. Ивановым о смысле и назначении искусства, Брюсов протестовал против расширительного понимания символизма, превращения его в философию и теургию. В "Обществе ревнителей художественного слова" он резко выступил против докладов Вяч. Иванова и А. Блока, подчеркнув, что для поэзии быть служанкой религии не более почетно, чем быть служанкой общественной борьбы, символизм "хотел быть и всегда был только искусством".
Революция 1905 г. была воспринята Брюсовым как крушение культуры, но он приветствовал "грядущих гуннов". После Октябрьского переворота стал сотрудничать с большевиками.
В прозе Брюсова особенно значительны романы "Огненный ангел" (1908), "Алтарь Победы" (1911) и "Юпитер поверженный", в которых отображена эпоха средневековья в Германии и первохристианства в Риме при совмещении нескольких временных пластов – истории и современности. Анализ прототипов романа "Огненный ангел" позволил проникнуть в тайны творческой лаборатории Брюсова. В романе за внешним историзмом и обстановкой духовной жизни Германии XVI в. скрываются брюсовские "эксперименты" над живой жизнью, ставшие основой для будущего романа. Прототипом Рупрехта – героя "Огненного ангела" стал А. Белый , прототипом Ренаты, главной героини – Н. Петровская. Ее воспоминания отразили сложные "изломы судьбы", свойственные богеме Серебряного века .
При всех достоинствах и формальных достижениях поэзии Брюсова уже у современников сложилось противоречивое отношение к ней. Поэт виделся как "эстет, для которого все в жизни только "средство" для упражнения собственной поэтической техники и для упоения собственным литературным всевластием" . Вл. Ходасевич писал, что "главная острота" его стихов заключается "в сочетании декадентской экзотики с простодушнейшим московским мещанством" . Из-за присущей Брюсову холодной рассудочности и "сделанности" М. Цветаева назвала его "героем труда". М. Гаспаров, анализируя роль Брюсова в русской литературе, отмечает: "Он стоит у начала литературной эпохи, он проходит через долгий период уединенных экспериментов, переживает пору громкой славы, а потом наступает некончающаяся полоса полууважительного пренебрежения: ученики оттесняют и затемняют учителя. <…> Его можно не перечитывать, его можно осуждать за холодность и сухость, ему можно предпочитать Блока, Маяковского, Есенина, Пастернака, кому кто нравится. Но нельзя не признавать, что без Брюсова русская поэзия не имела бы ни Блока, ни Пастернака, ни даже Есенина и Маяковского – или же имела бы их неузнаваемо иными. Миновать школу Брюсова было невозможно ни для кого. "Вы сами, было время, поутру линейкой нас не умирать учили", – писал от имени целого поколения Пастернак в своей юбилейной инвективе" . В русской литературе Брюсов останется и благодаря своим многочисленным переводам французских поэтов-символистов, и антологии "Поэзия Армении".
Сочинения
Брюсов В.Я. Собрание сочинений: В 7 т. М., 1973–1975.
Брюсов В. Сочинения: В 2 т. М., 1987.
Брюсов В.Я. Литературное наследство. Т. 85. М., 1976; Т. 98. М, 1991.
Литература
Ашукин Н. Валерий Брюсов. В автобиографических записях, письмах, воспоминаниях и отзывах критики. М., 1929.
Брюсовские чтения. Ереван, 1973.
Гречишкин С. С., Лавров А. Биографические источники романа Брюсова "Огненный ангел". М., 1990. С. 330–589.
Ходасевич Вл. Брюсов // Некрополь. Воспоминания. М., 1991. С. 20–43.
Цветаева М. И. Герой труда (записи о Валерии Брюсове) // Наше наследие. 1988. № 5.
Младосимволисты
В начале 1900-х гг. в литературу пришли поэты, изменившие облик символизма, придавшие ему законченный вид целостной поэтической и философско-религиозной системы, – А. Белый, А. Блок, С. Соловьев, Вяч. Иванов, Ю. Балтрушайтис, Эллис (Л. Кобылинский). Благодаря им символизм стал самостоятельным литературно-философским направлением, влияющим на культурную жизнь России. Белый, Блок, Вяч. Иванов разделяли воззрения на символ, уже заложенный в философской и мифопоэтической системе Вл. Соловьева, однако видели в нем не только средство выражения многоплановости и дуальности мира, но и средство активного преобразования, или "преображения", действительности.
Вторая волна русского символизма получила название "младосимволизм". Младшие символисты противопоставили мрачному и пессимистичному взгляду на мир, особенно ярко выраженному в творчестве Сологуба, рационализму Брюсова новые предчувствия будущего и подготовку его своим творчеством, основанным на безграничной вере в особую духовную роль художника. В предисловии к книге "Русские символисты" (1910) Эллис писал: "Пусть же каждая строка моей книги будет предчувствием новой религиозной культуры будущего, первым стремлением новой религиозной культуры и обетованием которой является "современный символизм", как великое мировое движение" .
Младосимволизм создает своеобразный культурный метатекст, понимание которого возможно с учетом всех его составляющих – личности художника, его биографии, взаимосвязи дневников и публицистики, критики и собственно художественных текстов. Каждый факт биографии мог стать фактом творчества, вся жизненная и историко-политическая сфера вовлекалась художественным мышлением в символическое обобщение, искусство и жизнь синтезировались в "жизнетворчество" (мифотворчество), характеризующееся устремленностью к высшим началам бытия.
Младосимволисты напряженно переживали проблемы личности в истории, они поставили вопрос о предназначении поэзии, "таинственной" связи поэта с вечностью и современностью, об отношении народа и интеллигенции, интеллигенции и революции (Блок). Стихотворения А. Блока и А. Белого становятся чувствительнейшим резонатором пророческих ощущений близких катастроф, исторических потрясений и кризиса гуманизма.