К счастью, эта безответственная царско-сухомлиновская импровизация так и осталась на бумаге. В случае ее осуществления внеочередная мобилизация накануне большой войны грозила обрушить весь русский мобилизационный план и привести к транспортному коллапсу. С чисто военной точки зрения она не имела большого значения, однако ее объявление 29 июля вызвало широкий международный резонанс. Такой шаг Петербурга, нередко оцениваемый как "провокационный" и сделавший войну "неизбежной", издавна выступает важным аргументом в системе доказательств тех историков, которые в той или иной степени возлагают на Россию ответственность за развязывание войны. Противники этой точки зрения, как и пишущий эти строки, полагали и полагают, что объявленные таким образом меры предосторожности, независимо от их военной целесообразности, явились неизбежной ответной реакцией России на действия Австро-Венгрии и стоявшей за ее спиной Германии. В сложившейся ситуации капитуляция России перед ними, справедливо отмечает британский историк Доминик Ливен, нанесла бы "чудовищный", а может быть, и невосполнимый удар и по ее престижу на Балканах и Ближнем Востоке, и по ее внешнеполитическим интересам. К тому же, как признают и сторонники первой точки зрения, сама по себе даже всеобщая мобилизация еще не делала войну неотвратимой.
Отвергнув 26 июля примирительные встречные предложения Белграда, в полдень 28-го числа Австрия объявила Сербии войну. Хотя вечером 29 июля глава Форин офис сообщил германскому послу, что его страна не останется в стороне от возможного общеевропейского вооруженного конфликта, канцлер Бетман-Гольвег продолжал домогаться от Лондона объявления о своем нейтралитете. В последовавшем новом раунде мирных инициатив держав (на которые Берлин настоятельно рекомендовал Вене публично отреагировать, дабы не выглядеть в глазах мирового сообщества откровенным агрессором) Россия приняла участие прямым обращением Николая II к германскому императору. В телеграмме, отправленной в ночь на 29 июля, царь возмущался "подлой войной" Австрии против Сербии, предостерегал от эскалации конфликта и просил кайзера умиротворить Вену. Но австрийская армия в тот же день перешла границу и начала обстрел Белграда.
Получив через несколько часов маловразумительную, но обнадеживающую по тону депешу Вильгельма, Николай заколебался и вознамерился приостановить "частичную" мобилизацию. Его телефонные объяснения по этому поводу со своими министрами затянулись до позднего вечера 29 июля.
В общем, эта июльская среда выдалась для царя "необычайно беспокойной": "Меня беспрестанно вызывали к телефону то Сазонов, или Сухомлинов, или [начальник Генштаба] Янушкевич. Кроме того, находился в срочной телеграфной переписке с Вильгельмом", с раздражением отметил он в дневнике. Однако Сазонов из параллельных бесед с германским послом уже вынес твердое убеждение, что войны с Германией избежать не удастся. Заручившись поддержкой высшего военного руководства, на следующий день он сумел убедить императора лучше "тщательно озаботиться" подготовкой к конфликту, "нежели из страха дать повод к войне быть застигнутым ею врасплох" другими словами, отменив "частичную" мобилизацию, начать полноценные приготовления к войне.
Общая мобилизация по "литере А", то есть, по сути, с прицелом на боевые действия против Австро-Венгрии, была объявлена в ночь на 31 июля. В русских военных кругах осознавали странность сложившейся ситуации. "Войну мы не объявили и вызова со стороны Австрии не получили, а мобилизуемся именно против нее", - вспоминал о недоумении своих коллег в первые дни августа 1914 г. генерал С.А. Щепихин, тогда - офицер штаба Киевского военного округа. Сбор запасных начался на следующий день, по всей стране на призывные пункты явилось до 96% призывников - больше, чем ожидали даже в Генштабе. На объявление Петербургом всеобщей мобилизации кайзер отреагировал манифестом, в котором сообщил своим подданным о желании России и ее союзников "погубить Германию", начав против нее "войну на уничтожение". 31 июля Германия была приведена в "состояние опасности войны" ("Kriegsgefahrzustand"). Но это был лишь эвфемизм, за которым скрывалась та же мобилизация. Таким образом, мобилизация и развертывание армий России и Германии были начаты с разницей в сутки, но имели разнонаправленные векторы: основная часть русских войск развертывалась против Австро-Венгрии, а немецких - против Франции.
Вероятно, поэтому взаимные уговоры по телеграфу между Николаем II и "кузеном Вилли" продолжались. Русский монарх безуспешно настаивал на передаче австро-сербского конфликта на рассмотрение Гаагского международного трибунала, а германский, и так же тщетно, - на сохранении Россией роли безучастного зрителя происходящих событий с немедленным прекращением всех ее мобилизационных мероприятий. Учитывая, что решение о собственной мобилизации берлинский кабинет к тому времени уже принял, это был не более чем тактический ход, но вовсе не попытка Германии действительно урегулировать международный кризис. Со своей стороны Сазонов в почти непрерывном общении с главами австрийской и германской дипломатических миссий соглашался прекратить военные приготовления своей страны, но только если Австро-Венгрия удалит из своего ультиматума "пункты, посягающие на суверенные права Сербии". Но и Вена, и Берлин отвергли это условие русской стороны. Чуть позже Николай признался одному из великих князей, что в эти решающие дни конца июля мог избежать войны, но только "если бы решился изменить Франции и Сербии". В общем, несмотря на колебания царя, в дипломатических баталиях кануна мировой войны Россия сумела продемонстрировать и верность союзническим обязательствам, и миролюбие, и твердость в защите интересов, чести и достоинства своих и союзников.