Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Итак, в прошлом именно сюжетные литературные тексты ("Отцы и дети" И. С. Тургенева, "Что делать?" И. Г. Чернышевского и др.) не раз участвовали в образовании основы для мощных толчков, стимулирующих возникновение в обществе и реальных человеческих типов, и событий. Однако не обошлось без некоторого "посильного" аналогичного участия других литературных текстов и в совсем недавнем прошлом. Вспомним невообразимые миллионные тиражи литературно-художественных журналов времен "перестройки", вспомним сюжеты, которыми тогда (с подачи телевидения, радио, критики) зачитывались люди, и трудно будет отделаться от ощущения, что "желтая" литература (имеются в виду многие истерико-"перестроечные" публикации конца 80-х) сыграла свою роль в "победе" сил деструкции. И ведь талантами уровня Тургенева или Чернышевского в такой литературе, прямо сказать, не пахло! Но известно, что при недостаче ума и умения действуют числом, и порой небезуспешно. Итак, ближайшее прошлое снова напоминает: что именно предлагается читать людям и, следовательно, какого рода "героям времени" станет подражать молодой читатель вопрос совсем не праздный.
Что же все-таки предлагалось вниманию российских читателей, начиная с первой половины 90-х годов? Выше было упомянуто, что тогда вошли в литературную моду, с одной стороны, гротесковые "антиутопии" (а чаще псевдоантиутопии!) и с другой – различного рода "воспоминания" и их имитации. Подробно рассматривать этого рода произведения вряд ли необходимо в силу того, что заметных художественных удач у авторов не было. Но разберем в целях наглядной иллюстрации некоторые конкретные примеры, придав пособию своего рода "перевернутую композицию" и предварив этим кратким вступительным обзором "массовой" современной литературной продукции последующее обстоятельное рассмотрение творчества новых бесспорно ярких талантов и крупнейших писателей, продолжавших свою работу в 90-е годы, – Л. М. Леонова, В. Г. Распутина, В. И. Белова, П. Л. Проскурина и др. (им посвящен специальный раздел пособия).
Некая общность тональности проступает в относящихся сюда текстах разных авторов. Она не то чтобы юмористическая, сатирическая, пародийная, но повествователь словно бы гримасничает перед зеркалом, отражающим его самого и какой-то фрагмент окружающей реальности, придавая нелепый вид самому себе и делая нелепой окружающую реальность. Это ерничество весьма характерно.
Роман Михаила Чулаки "Кремлевский амур, или Необычайное приключение второго президента России" (Нева. – 1995. – № 1) повествует о светской и личной жизни "Александра Алексеевича Стрельцова, второго – конституционно, легитимно, демократически, всенародно и прочая и прочая избранного – президента России". Жизнь эта сложна и многогранна, а главное – весьма оригинальна. Фантазия у автора "Кремлевского амура" богатая, вполне профессиональная. Для затравки им придумано, что от правящего президента ушла жена по имени Рогнеда, и "всеобщая газета" под названием "МыМыМы" (обсуждать литературную самобытность которого у меня нет времени) потешается над ним.
Помимо этой "всеобщей газеты", в стрельцовской воображаемой России есть еще целая кунсткамера диковин. Так, президент обмозговывает архинужный "Договор о слиянии орфографий Белоруссии и России" (чтобы во имя демократии граждане писали не "молоко", а "мАлАко"); он дает пресс-конференцию, на которой муссируется слух, "что в Мавзолее планируют открыть однономерный отель, где за миллион долларов можно будет провести ночь на месте Ленина". Сам президент в какую бы то ни было усыпальницу явно не торопится – по Москве он передвигается на "маленьком скромном бронепоезде, состоящем всего из трех броневиков". Наконец, свой стрельцовский род президент возводит не к кому-нибудь, а, согласно семейному преданию, к самому Александру Македонскому… Сложные партнерские отношения соединяют в первых разделах романа сию фантасмагорическую личность с литературным "президентом Украины". Эту другую высокую особу зовут Оксаной Миколаевной Лычко. Ее "Украина" имеет такой же "капустниковый" облик, что и "Россия" Стрельцова. Нелепость громоздится на нелепость. Чего стоит хотя бы придуманный "орден Мазепы" или "ближняя охрана" "пани президентки", состоящая из "девок" – "самбисток и каратисток"…
Роман – об амуре, возникшем между президентом и "президенткой" и завершившемся международным законным браком, на пути к которому высокие любовники прошли через предсказанное российскими службами землетрясение в Карпатах, перипетии ликвидации его последствий (на эту ликвидацию президент специально отряжает под телекамеры репортеров сына Гришку, а "президентка" – дочь Олесю, и между юнцами начинается свой отдельный амур), через несуразные антипрезидентские акции каких-то преглупых неумех-террористов и через многое другое в том же духе (тут еще небезынтересна и "закадровая" фигура американского тоже президента по фамилии Сойер, который более всего на свете "озабочен проблемами своей любимой суки Шейлы"), Но вот и малые президенты поженились, и наибольший президент, занятый своей Шейлой, не запретил им такую вольность… Вот только непонятно: счастлив ли народ той, "романной", России под скипетром любвеобильного и "прочая и прочая" господина? Однако кое о чем можно обоснованно догадываться с учетом "броневичков", в которых вынужден шнырять по Москве президент-плейбой Стрельцов-Македонский…
Во имя чего, однако, все сне сочинено писателем? Нелепицу пишут в сатирических целях, пишут юмора ради – но здесь нет ни бича сатиры, ни подлинного остроумия. Нет и настоящей "антиутопии". Есть, пожалуй, лишь самоценное шутовство, ерничество. В жанрово-интонационном отношении разбираемое произведение (как и еще целый ряд текстов, написанных разными авторами в данные годы) напоминает не в меру громоздкий и неуместно затянувшийся "капустник". Но "капустники" хороши для актерской пирушки, для студенческих посиделок; их разыгрывают для себя, не показывают публике. Тогда, может быть, автор "Кремлевского амура", профессиональный писатель, прибегнул тут к сравнительно редкому, трудному в исполнении, но у сильного таланта бывающему действенным, приему – наговорить нарочитой чепухи, а о самом главном только намекнуть вскользь? К сожалению, если такая попытка и была, она вряд ли удалась. Повторяем, именно так писали в эти годы и многие другие авторы.
Бахыт Кенжеев в повести "Портрет художника в юности" (Октябрь. – 1995. – № 1) избирает плацдармом не ближнее будущее, а близкое прошлое. Но интонировано его творение на удивление похожим образом. Даже древние греки опять выходят на сцену! А дело обстоит так. Герой-рассказчик сразу берет быка за рога – неизвестно за что и зачем уже в первых строках выставляет "рожки" всему честному миру: "Я появился на свет от честных родителей в Москве, которой оставалось еще три неполных года бедовать под железной пятой престарелого диктатора, вступать под мраморные своды лучшего в мире метрополитена имени Кагановича, разделять праведное негодование диктора Левитана на происки американского империализма и его же задушевный восторг при чтении официальных реляций о трудовых победах, – иными словами, в 1950 году, в середине века, столь же многострадального и бестолкового, как и все миновавшие, а вероятно, и будущие века…". Такая вот "абсолютная" ирония – папе с мамой достается наравне с Кагановичем, метрополитеном и всеми будущими веками. Метрополитену – не иначе как за то, что он и впрямь долго был лучшим в мире, да и сейчас опять станет таковым, если его поприбрать и подремонтировать! (Кстати, мы в метро и по сей день еще ездим – так при чем тут "еще три неполных года"? Фраза ведь явно не отредактирована и сбивчива по смыслу.)
Так вот, о древних греках. Время идет, герой предается воспоминаниям и пересказывает новейшую историю, слегка путаясь в событиях и датах. На дворе уже не диктатура, а истинная хрущевщина. Забугорные голоса режут правду-матку, что "в какой-нибудь Америке" у его семьи "было бы два автомобиля". Но еще не приспела пора прозреть, и подросток блуждает в тумане и дурмане тоталитаризма, когда родители дарят ему на Новый год не балалайку какую-нибудь, а лиру! Дело тут в том, что его родной дядя, ну конечно, жертва культовских репрессий, носил "грубоватый хитон" поверх гимнастерки и был не каким-то там советским поэтом, не просто членом Массолита, а в гомеровском роде аэдом. Нетрудно понять, что мы докопались до той сюжетной "изюминки", до того "жемчужного зерна", ради которого едва ли не сочинена вся повесть. Теперь герой погружается в особую науку для посвященных – "экзотерику", обретает разные возвышенные знакомства, и хотя принужден все же и в университет поступать, и в стройотряд ехать, печать избранности незримо присутствует на его челе… Звучит насмешливо, но снобизм и у способного автора неизбежно выглядит комично. Однако с полной серьезностью хотим добавить следующее. Б. Кенжеев вообще-то яркий поэт, и не гадая, его ли стезя – проза, нельзя не признать, что за всеми вышепересказанными выдумками, за всей иронической бравадой его героя угадываются и прощание с личными несбывшимися мечтами, и искренность немного наивного, видимо, доброго по своей природе, растерянного человека, который на сегодняшнем историческом распутье не может понять, "куда несет нас рок событий". Поскольку в пору социальной "желтой лихорадки" рубежа 80-90-х годов мозги были промыты – всем, кто на это податлив, – весьма радикально, подобная растерянность – лишь знак личной незаурядности. Человеку кажется, что оказались ложными его идеалы? В наше время это рядовая ситуация. Ничего, время даст и разобраться в себе, и "перепроверить" идеалы: какие впрямь были ложными, а какие – нет.