Всего за 139 руб. Купить полную версию
– От великого к смешному один только шаг! Каковы вы в своем здоровье, господин Станислав, и вы, господин министр финансов?" На вежливые уверения министров, сколь радостно для них видеть его здоровым после стольких опасностей, он возразил: "Опасностей?! Я не видал ни малейшей. Я на лошади и в лагере, – от великого к смешному один только шаг!" Легко можно было заметить, что он страшился насмешек всей Европы, для него никакое наказание не могло быть ужаснее. "Я нахожу вас в большом смятении?" – "Оттого что не имеем ни о чем верных сведений". – "О, армия моя в самом лучшем положении: у нас есть еще сто двадцать тысяч человек, я везде бил русских. Они не смеют показаться. У них нет уже солдат фридландских и ейлавских. Войско мое будет держаться в Вильне, я приведу 300 тысяч человек. Успех сделает русских дерзновенными, но два или три сражения на Одере, и через шесть месяцев я опять на Немане. На троне я больше значу, нежели предводительствуя войсками. Правда, что я оставляю их с сожалением, но нужно надзирать над Австрией и Пруссией, а на троне я больше значу, нежели предводительствуя войсками. Все случившееся ничего, это несчастье, действие климата, неприятель не имел никакого в том участия – я его бил повсюду. У Березины хотели меня отрезать, я смеялся над адмиралом (он никак не мог выговорить его имени). У меня были хорошие войска, артиллерия, местоположение чудесное: полторы тысячи сажен болота и река", – он повторил это два раза. Говорил весьма много о душах слабых и твердых, почти то же, что сказано в 29 бюллетене, потом продолжал: "Я видел много подобных случаев: при Маренго до 6 часов вечера победа была на стороне неприятелей, на другой день я был властелином Италии. При Еслинге покорил Австрию. Эрцгерцог думал, что остановил меня, он написал бог знает что, армия моя подвинулась уже полторы мили вперед, я не допустил его даже сделать нужные распоряжения, а всем известно, что значит мое присутствие. Я не мог воспрепятствовать, чтобы в одну ночь Дунай не поднялся на 16 локтей. Если б не то, гибель Австрии была неизбежна, но Небо предназначило мне жениться на эрцгерцогине". Это сказано было с весьма веселым духом. "То же самое случилось и в России: мог ли я воспрепятствовать морозу? Всякое утро приходили ко мне с известием, что в продолжение одной ночи погибло 10 тысяч лошадей, добрый им путь!" Это повторял раз пять или шесть. "Наши нормандские лошади слабее русских, они не могут выдержать более 9 градусов стужи, и люди также. Посмотрите на баварцев – ни одного не осталось. Может быть, скажут, что я пробыл слишком долго в Москве. Так, но погода была прекрасная, холод наступил ранее обыкновенного, я ожидал мира. 5 октября послал я Лористона для переговоров. Мое намерение было идти к Петербургу – я имел на то время, в южной провинции России провести зиму в Смоленске. В Вильне будут держаться, там остался король неаполитанский. Я приготовил огромное политическое зрелище. Кто ни на что не отваживается, тот ничего не имеет. От великого к смешному один только шаг. Русские показали себя, император Александр любим. Они имеют тучи казаков. Народ русский стоит чего-нибудь. Казенные крестьяне любят свое правительство. Все дворянство вооружилось. Я вел правильную войну против императора Александра, но кто мог думать, чтобы решились сжечь Москву. Они приписывают это нам, но точно сделали сами. Такая решимость принесла бы честь и Риму. Многие французы последовали за мной, они люди добрые, скоро меня увидят". Потом обратил он снова разговор о наборе 10 тысяч польских казаков, и, по словам его, они должны были остановить Русскую армию, ту самую, перед которой погибли 300 тысяч французов. Напрасно министры старались обратить его внимание на положение страны своей. До сих пор я не вмешивался в разговор, но, когда речь зашла о герцогстве, я снова представил ему несчастное положение оного. Он согласился наконец дать заимообразно от двух до трех миллионов, назад тому три месяца доставленных из Пьемонта в Варшаву, и три или четыре миллиона контрибуции, в Курляндии собранной. Я сам писал повеление министру финансов. Потом объявил он скорое прибытие дипломатического корпуса. "Это шпионы, я не хочу иметь их в главной моей квартире, а их призвали. Все они шпионы, занятые единственно доставлением бюллетеней к дворам своим". Таким образом, разговор продолжался около трех часов. Огонь в камине погас, мы все озябли, император, говоря с жаром, не замечал сего. На предложение следовать в Силезию, воскликнул он: "Пруссия!" Наконец, повторив еще два или три раза "от великого к смешному один только шаг", спросив, не узнали ли его, и сказав, что для него все это равно, возобновил он министрам уверения свои в покровительстве и, посоветовав им иметь более твердости, изъявил наконец желание ехать. Министры и я почтительно желали ему здоровья и благополучного путешествия. "Я никогда не был здоровее; если бы я имел дело и с самим чертом, тогда я был бы еще здоровее", – это были последние слова его, скоро сел он в смиренные сани и исчез".
Признаюсь, что разговор этот мало делает чести Наполеону. Великий человек должен быть выше бедствий. Не ясно ли обнаруживается в словах его замешательство оскорбленного тщеславия, жестокое себялюбие и презрение к роду человеческому? Какой совет, какие средства дал он несчастным полякам, которые пожертвовали всем для совершения честолюбивых его замыслов?
Оставив Варшаву, спешил я соединиться с корпусом, который находился уже на границах Силезии. Из всех городов и местечек, на пути лежащих, лучшая суть Ленчица, в девяти верстах от которой находится славный сад графини Потоцкой, называемый Новой Аркадией, Калиш, где за несколько месяцев перед этим видел я главную квартиру русских. Теперь все тихо и уныло. Шираз небольшой, но хорошо построенный и чистый городок. На Адельнау и Ждуни прибыли мы наконец к столь давно желанному пределу герцогства Варшавского.
В Адельнау был я свидетелем весьма трогательной картины, живо показавшей мне ничтожность и суету надежд человеческих. Горемыкин, молодой офицер Казанского ополчения, по воззванию пламенно любимого императора, при виде опасности, грозившей Отечеству, оставил юную супругу и двух малолетних детей, которых он был единственной опорой и надеждой. Став в ряды великодушных защитников России, он горел нетерпением показать на самом опыте беспредельную свою преданность царю и Отечеству, уже слышан был гул свирепой брани, все веселились, видя приближение славы и опасностей… и вдруг болезнь, не более двух дней продолжавшаяся, низринула его на одр болезни и смерти. По случаю, квартира его находилась у столяра, у изголовья постели его приготовляли ему и вечный дом. Равнодушие поляков, холодное сожаление приходящих раздирало душу мою. Наконец гроб был готов, пришел священник, несколько офицеров проводили его на кладбище, опустили в землю – и никто не говорит о нем более. Горестная смерть! В отдалении от родины, в глухом местечке герцогства Варшавского, кто уронит слезу на гроб его, чей вздох донесется на увядшую могилу? Пройдет год – исчезнет и самый холм, напоминающий нам преждевременную его кончину. Если бы он погиб в сражении, то оставшиеся могли утешиться сладкой мыслью, что он погиб за благо Отечества, и самая бедность не казалась бы страшной, ибо правительство печется о вдовах и сиротах убитых героев.
Из Ждуни получил я повеление ехать в Лигниц с бумагами к главнокомандующему нашей армией генералу Беннигсену.
III
Силезия
Приветствую тебя, страна, освященная великими событиями прошлого столетия, колыбель и обелиск незыблемый несокрушимой славы Фридриха Единственного! Приветствую тебя, обитель свободы, счастья и промышленности! Неудивительно, что мудрый и предприимчивый монарх Пруссии для утверждения едва возникшего своего владычества решился овладеть богатой Силезией. Какая ужасная противоположность представилась взору моему, когда я переступил из бедной, песком и развалинами покрытой Польши в цветущую, благоденствующую Силезию! Хлеб уже собран, бесчисленные стада пасутся на влажных пажитях. Опрятность селений, скромная, но довольно привлекательная наружность домов, редкая исправность дорог и мостов, печать непринуждения и благородной независимости, заметная в поступках и даже лице простого народа, возвышает душу и возбуждает какое-то приятное, доселе неизвестное чувство. Странно показалось мне, что одна умственная черта, политикой проведенная, разделяет два народа, в которых нет ничего общего ни в нраве, ни в языке, ни в самой одежде. Напрасно станете вы приписывать это природному свойству жителей. Польские воины, из среды грубых, диких поселян избранные, ловкостью, мужеством и проворством своим опровергают это мнение.
В Германии каждый поселянин получает некоторое, званию его соответственное, образование. Он знает свои права и обязанности, не страшится притеснений и без всякого ропота приносит на алтарь отечества дань, законами общества на него возложенную. И Россия под благотворным скипетром Александра исполинскими шагами приближается к счастью и благоденствию. Во всех неизмеримых концах ее воздвигаются храмы наук и просвещения, везде начинают цвести искусства и художества, везде видите вновь заведенные училища, университеты, больницы и другие благотворительные учреждения. Дворяне и купечество, ревнуя великим намерениям императора, с радостью посвящают избытки свои пользе сограждан. О, Отечество мое! Какая блистательная участь ожидает тебя! Я видел славу и богатство твое, видел обширнейшие страны Азии и Европы под скипетром твоих самодержцев, но потомки, еще счастливейшие, увидят торжество наук и художеств в пустых, доселе необитаемых степях Тавриды, Кавказа и Сибири! Свет трепещет днесь твоего оружия, но он будет удивляться и мудрости твоей.