Итак, складываем: 374 франка + 869 + 500 + 808 + 500 франков. Получается более трех тысяч франков. И это - не считая аванса, полученного от издательства Бонч-Бруевича. Заметим, кстати, что в переписке прямо указано, что деньги эти переводились на текущий счет именно в Азовско-Донском банке. Так что Валентинов прав: никакая "диалектика" действительно не может отменить арифметики. И как говаривал в таких случаях герой средневековых фаблио монах Горанфло: даже самое блестящее остроумие бессильно против фактов. Впрочем, Ленин формулировал это жестче: "Сплетней факта не перешибешь".
Было бы нелепым полагать, что он углублялся в философию ради собственного душевного комфорта. В сложное, казавшееся многим непонятным время, он хотел написать работу "О диалектике", которая помогла бы распутать противоречия новой эпохи. И свои книги о капитализме в земледелии, а уж тем более об империализме, Владимир Ильич писал отнюдь не ради сиюминутного заработка. Значимость темы он прекрасно понимал. Любой политик-интеллектуал, размышлявший о будущем мира и человечества, должен был прежде всего разобраться в "сущности империализма".
Из книги Гобсона Владимир Ильич выписал примечательную фразу: "Новый империализм по существу ничем не отличается от своего древнего образца (Римская империя)… Он такой же паразит… Претензия, будто империалистическое государство, насильственно подчиняя себе другие народы и их земли, поступает так для того, чтобы оказывать покоренным народам услуги… заведомо ложна: оно вовсе не собирается оказывать равноценных услуг, да и неспособно оказывать их… Но законы природы, обрекающие паразитов на гибель, приложимы не только к индивидуумам, но и к нациям. Сложность процесса и маскировка сути дела могут замедлить, но не отвратить гибель". Но подобного рода "пророчества", определявшие далеко идущие политические выводы, надо было всесторонне обосновать, десятки раз проверив и перепроверив все аргументы "pro et contra".
Владимира Ильича интересовали прежде всего факты, касающиеся концентрации производства и капитала; слияния банковского капитала с промышленным и создания финансовой олигархии; вывоза капитала; образования международных монополистических союзов; окончания территориального раздела мира крупнейшими державами и борьбы за его новый передел.
Делая обширные выписки, Ленин иногда сопровождает их пометками на полях. Чаще всего это: "Хорошо сказано!", "Верно!", "Хороший пример!", "Оригинально!", "Можно и должно взять цифры и факты, но не рассуждения…" Но порой именно "рассуждения" вызывают пометки иного рода: "Хороший очерк материала. Точка зрения - апологета буржуа, тупого, довольного, самодовольного… Факты подобраны недурно" - это о работе профессора Лифмана о картелях и трестах; о другой монографии того же Лифмана - "Автор - махровый дурак, как с торбой возящийся с дефинициями - преглупыми… Ценны фактические данные, большей частью совсем сырые"; о другой книге другого автора - "Публицистика бойкая, архибойкая, но крайне поверхностная. Рассказ, болтовня, не более".
А вот и совсем "неприличные" пометки: о книге Г. Шульце-Геверница о немецком банковском капитале - "Тон ликующего германского империализма, торжествующей свиньи!!!"; о его же работе об английском капитализме - "Величайший мерзавец, пошляк, кантианец, за религию, шовинист, - собрал некоторые очень интересные факты… и написал бойкую, не скучную книгу… Награбили, гг. англичане, дайте и нам пограбить, "освятив" грабеж Кантом, боженькой, патриотизмом, наукой = вот суть позиции сего "ученого"!!" Конечно - грубо, ничего не скажешь. Но для инсинуаций на сей счет "лениноедов" - недостаточно. Ибо ни одна из этих пометок не предназначалась для стороннего глаза…
Что же касается текста книги, то в ней корректность была соблюдена вполне. Ну а к цензурным "строгостям" он научился приспосабливаться давно: с первых своих научных статей в толстых столичных журналах. Вот и в этом "популярном очерке" Ленин формулирует выводы, далеко выходящие за цензурные рамки.
Производство все более обобществляется, но присвоение остается частным. Национальное богатство становится собственностью кучки монополистов. Главная хозяйственная фигура - уже не "купец", удовлетворяющий спрос покупателей, а "гений" финансовых махинаций, проще говоря - спекулянт. Избыток капитала обращается не на благо народа, а вывозится заграницу. Все это обостряет противоречия между олигархами и населением. А поскольку капитализм, делает вывод Ленин, решает противоречия "немирным путем", то и это противоречие будет разрешено "силой".
Конечно, легальность издания неизбежно оставляет за рамками этой работы многие выводы, которые он опубликует в нелегальных статьях: о неравномерности экономического и политического развития капиталистических стран в эпоху империализма; об объективных и субъективных предпосылках социалистической революции; о возможности ее победы первоначально в немногих и даже в одной стране. И, наконец, главный вывод: "На очередь дня, не по нашей воле, не в силу чьих-либо планов, а в силу объективного хода вещей - поставлено решение великих исторических вопросов прямым насилием масс…"
"Штурм приближается!"
Вечером 7 апреля (25 марта) 1916 года Владимир Ильич пошел в Цюрихский городской театр, где в тот день - в обновленной постановке режиссера Родольфа и под управлением известного дирижера Конрада - исполняли музыкальную драму Рихарда Вагнера "Валькирия".
Классическую музыку Ленин любил с детства. Крупская писала, что был он музыкален, обладал хорошей музыкальной памятью, что "оперу любил больше балета" и в ряду других композиторов - "очень любил Вагнера". Музыку всегда "слушал серьезно", очень эмоционально. Поэтому "страшно уставал" и нередко "уходил после первого действия как больной".
Но на сей раз он не ушел и в антракте разговорился с польским социал-демократом, большим любителем Вагнера - Владиславом Краевским. Беседу Владислав Германович, к сожалению, не записал. Впрочем, споры о творчестве этого великого композитора не умолкают и по сей день, ибо были в нем такие страницы, как драма-мистерия "Парсифаль", где отрешенность от всего земного сочеталась с мистической символикой и пафосом религиозного служения… Но были и совсем другие - утверждавшие красоту и радость бытия, величие человека, мощь его свободного духа.
В революционном пафосе усматривал главное начало эстетики Вагнера Александр Блок. "Новое время тревожно и беспокойно, - писал он. - Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем. Это будет уже не самодовольное ничтожество; это будет новый человек, новая ступень к артисту… Возвратить людям всю полноту свободного искусства может только великая и всемирная Революция, которая разрушит многовековую ложь цивилизации…". Может быть, именно эти ассоциации и привлекали к Вагнеру симпатии Ленина…
Хорошо знавший Ленина меньшевик Федор Дан как-то заметил: "…нет больше такого человека, который все 24 часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции, и который даже во сне видит только революцию". Сказал это Дан в яростной полемике, в большом раздражении, и преувеличение было явным. Хотя немалая доля истины в этом утверждении, несомненно, присутствовала.
Но всегда ли так было?
С тех пор как около исторической науки сложилось направление, которое можно было бы назвать "лениноедством", нет книжки или статьи, где бы не говорилось о том, что Февральская революция 1917 года стала для Ленина полнейшей неожиданностью. Он якобы не только не ждал, но и был убежден в абсолютной ее нереальности, а посему даже готов был навсегда уехать чуть ли не в Америку… И главный аргумент в пользу данной версии - выступление самого Ленина 22 (9) января 1917 года в цюрихском Народном доме перед молодежью с докладом о революции 1905 года.