""Революционной социал-демократии, - пишет Ленин, - никто не скомпрометирует, если она сама себя не скомпрометирует". Это изречение всегда приходится вспоминать и иметь в виду", когда на то или иное теоретическое положение марксизма, "кроме прямых и серьезных врагов… "набрасываются" такие друзья, которые безнадежно его компрометируют - по-русски: срамят - превращая его в карикатуру".
Проблема Пятакова - непонимание диалектики жизни. "Он хочет отрицание защиты отечества превратить в шаблон, вывести не из конкретно-исторической особенности данной войны, а "вобче". Это не марксизм". Ленин поясняет: "Войны вещь архипестрая, разнообразная, сложная. С общим шаблоном подходить нельзя". Он уточняет: "Мы вовсе не против вообще "защиты отечества", не против вообще "оборонительных войн". Никогда этого вздора ни в одной резолюции (и ни в одной моей статье) не найдете. Мы против защиты отечества и обороны в империалистической войне…".
Если с обеих сторон, как это было в древности между Римом и Карфагеном, а теперь - между Англией и Германией, целью войны является грабеж: борьба за колонии, за рынки и т. п., тогда отношение к войне подпадает под правило: если "2 вора дерутся, пусть оба гибнут". А чтобы спасти от неизбежной гибели в такой войне миллионы людей, необходимо повернуть оружие против зачинщиков этой бойни. Против правительства своей страны.
В нашей нынешней "исторической публицистике" довольно часто (иногда по незнанию, но, как правило, по умыслу) подменяют "поражение своего правительства" - "поражением России". Между тем, "поражение правительства", а проще - его свержение означает совершенно иное.
Даже из школьного курса истории известно, что "поражение правительства", т. е. свержение короля в 1793 году во Франции стало прологом к триумфальному шествию революционной французской армии по Европе. Да и Гучков с офицерами-заговорщиками, намеревавшийся осенью 1916 года добиться насильственного отречения Николая II и отставки его кабинета, тоже полагал, что это предотвратит поражение России.
Разница заключалась в том, что Гучков хотел использовать дворцовый переворот для продолжения войны. А большевики видели в свержении правительства возможность революционного выхода из кровавой бойни. Ибо "всякий победный шаг революции спасет сотни тысяч и миллионы людей от смерти, от разорения и голода".
Причем речь шла, подчеркивал Ленин, не о "саботаже войны", не об убийстве царских министров, подобно тому, как в октябре 1916 года Фридрих Адлер застрелил австрийского премьера. Такого рода акции, считал Владимир Ильич, - вредны. Он был убежден, что "только массовое движение можно рассматривать как политическую борьбу… Не терроризм, а систематическая, длительная, самоотверженная работа революционной пропаганды и агитации, демонстрации и т. д. и т. д…. против империалистов, против собственных правительств, против войны - вот что нужно".
И это должны делать, полагал Ленин, не только большевики России, интернационалисты "не одной только нации", а всех воюющих государств, как уже делают К. Либкнехт, Р. Люксембург в Германии, Ф. Лорио, А. Гильбо во Франции, Д. Серрати, А. Грамши в Италии, Д. Маклин в Англии, Ю. Дебс в США и другие.
Но вместе с тем необходимо помнить, что в империалистическую эпоху могут быть и справедливые, оборонительные, революционные войны. И если, к примеру, вопрос стоит "о свержении чуженационального ига" - воевать надо. Так что "если во время войны, - заключает Владимир Ильич, - речь идет о защите демократии или о борьбе против ига, угнетающего нацию, я нисколько не против такой войны и не боюсь слов "защита отечества", когда они относятся к этого рода войне или восстанию".
Что касается демократии, то и при империализме нельзя отрицать "возможность полнейшей демократии внутри нации богатейшей при сохранении ее господства над нациями зависимыми. Так было в древней Греции, - поясняет Ленин, - на почве рабства". Но главное, "социализм невозможен без демократии в двух смыслах: (1) нельзя пролетариату совершить социалистическую революцию, если он не подготовляется к ней борьбой за демократию; (2) нельзя победившему социализму удержать своей победы и привести человечество к отмиранию государства без осуществления полностью демократии". И даже диктатура пролетариата "вполне совместима с демократией полной, всесторонней… (вопреки вульгарному мнению)".
Конечно, все "разговоры о "правах" кажутся смешными во время войны, - пишет Ленин, - ибо всякая война ставит прямое и непосредственное насилие на место права…" Именно мировая война, утверждает он, породила "эпоху штыка": "Это факт, значит, и таким оружием надо бороться". Но при этом надо всегда помнить, что "в нашем идеале нет места насилию над людьми". Поэтому, когда Пятаков и его ужасно левые друзья, отвергая право наций на самоопределение, заявили, что надо ориентироваться на экономическую целесообразность, а "воля и симпатии населения" являются "исторически неправомерной сентиментальностью", Ленин ответил, что подобные взгляды не имеют никакого отношения к марксизму и являются ничем иным, как "империалистическим экономизмом". "…Неловко разжевывать азбуку марксизма, - заключает Владимир Ильич, - но как же быть, когда П. Киевский (Ю. Пятаков) не знает ее?".
Прошел месяц их пребывания в Чудивизе. Никаких сведений о судьбе брошюры об империализме не поступало. Лишь в начале августа выясняется, что рукопись задержана французской цензурой. Цензоров, видимо, насторожило обилие немецких источников и статистических данных ("ах, эти немцы! - шутливо замечает Владимир Ильич, - ведь они виноваты в пропаже! Хоть бы французы победили их!"). Пришлось заново переписывать 200 страниц и еще раз отправить их, используя на сей раз конспиративные каналы связи "Социал-Демократа".
После шестинедельного пребывания в горах Надежда Константиновна совсем поправилась. И в начале сентября решили вернуться в Цюрих. В Чудивизе существовал свой обычай проводов. Часов в шесть утра звонил колокол, собирались отдыхающие и "пели прощальную песню про кукушку какую-то. Каждый куплет, - пишет Крупская, - кончался словами: "Прощай, кукушка!"". Вот и в это утро все "санаторы" собрались на проводы двух русских и спели традиционную "кукушку". "Спускаясь вниз через лес, - продолжает Крупская, - Владимир Ильич вдруг увидел белые грибы и, несмотря на то, что шел дождь, принялся с азартом за их сбор… Мы вымокли до костей, но грибов набрали целый мешок. Запоздали, конечно, к поезду, и пришлось часа два сидеть на станции в ожидании следующего…".
В Цюрихе выяснилось, что рукопись об империализме в Питере получена, но издательские редакторы, среди которых преобладали меньшевики, вычеркнули всю полемику с Каутским и Мартовым. И это было уже не обычной литературной редакцией, на которую Владимир Ильич дал полное согласие, а вторжением в авторский замысел, продолжением тех политических "игр", точнее - склок, в которые нередко превращалась полемика большевиков с меньшевиками и наоборот.
"Исконная политика швали и сволочи, бессильной спорить с нами прямо и идущей на интриги, подножки, гнусности", - заметил как-то Ленин по иному поводу в письме Инессе Арманд. А в другом письме о такого рода "играх" - еще круче: "Кто прощает такие вещи в политике, того я считаю дурачком или негодяем. Я их никогда не прощу. За это бьют по морде или отворачиваются. Я сделал, конечно, второе. И не раскаиваюсь".
Но вся эта "резкость слов" лишь в письмах самым близким. А когда Покровский, испытывая чувство вины за то, что не отстоял ленинской рукописи, написал, что, видимо, при встрече Владимир Ильич вполне заслуженно "вздует" его, Ленин ответил: "Грустно! Ей-ей, грустно… Не лучше ли попросить издателей: напечатайте, господа милые, прямиком: мы, издательство, удалили критику Каутского… Я, конечно, вынужден подчиниться издателю, но… Пускай издатель отвечает за сокращения, а не я. Вы пишете "не вздуете?", т. е. я Вас, за согласие выкинуть сию критику?? Увы, увы, мы живем в слишком цивилизованном веке, чтобы так просто решать дела… Шутки в сторону, а грустно, черт побери…".