Да потому, что можно знать причины, улавливать тысячи признаков приближения революции, но никому не дано предсказать ее повод, а уж тем более - дату начала. Революции не возникают по чьей-либо воле или в результате планов, выношенных революционерами. Это - результат, как любил говорить Ленин, "объективного хода вещей". Они приходят тогда, когда власть имущие не решают назревших проблем народной жизни мирным путем. А неприятие существующих порядков самим народом в конце концов переполняет чашу терпения. Как, где, когда она переполнится, какое событие станет последней каплей - этого не может предугадать никто…
Об этом Ленин написал в "Социал-Демократе", вышедшем 31 января 1917 года: "Революционная ситуация в Европе налицо. Налицо величайшее недовольство, брожение и озлобление масс". И все-таки - "таких революций не бывает…, чтобы можно было наперед сказать, когда именно революция вспыхнет, насколько именно велики шансы ее победы". Через полтора года Ленин повторит: "За два месяца перед… февралем 1917 года ни один, какой угодно опытности и знания, революционер, никакой знающий народную жизнь человек не мог предсказать, что такой случай взорвет Россию".
Среди сообщений заграничной прессы о восстании в Петрограде, которые Ленин прочел у озера, одно запомнилось: на знамени кавалерийских войск, демонстрировавших на площади перед Государственной думой, красовался лозунг - "Да здравствуют социалистические республики во всех странах!"
"План Мартова"
Утром 23 (10) января 1905 года, в Женеве. Владимир Ильич и Надежда Константиновна точно так же, как обычно, шли в библиотеку. И вдруг увидели бежавших к ним Луначарских. Анна Александровна - жена Анатолия Васильевича - от волнения не могла говорить и лишь беспомощно махала муфтой. Наконец, отдышавшись, они рассказали, что по сообщениям утренних газет в России вчера началась революция…
Владимир Ильич и тогда - задолго до этого дня - писал о приближении революционного взрыва. "Но одно дело, - замечает Крупская, - чувствовать это приближение, а другое - узнать, что революция уже началась".
Тогда, в 1905 году, в ожидании разрешения на въезд в Россию, пришлось сидеть в Женеве почти год. Лишь 8 ноября он приехал в Петербург. К этому времени все уже сложилось и определилось. И хотя его письма и статьи сыграли свою роль в развитии событий, что-то изменить было уже нельзя. Когда ему, в частности, стало известно о подготовке декабрьского восстания в Москве, он написал: "Я склонен думать, что нам вообще выгодно оттянуть его. Но ведь нас все равно не спрашивают".
И вот опять: в России победила революция, а он сидит в этом "проклятом далеке", за тысячи верст от событий, которых ждал всю жизнь… Медлить было нельзя - в этом Ленин был абсолютно уверен. И уже там - у озера, у витрин с газетами, сообщавшими о событиях в Петрограде, он сказал Сергею Багоцкому: "Надо готовиться к отъезду в Россию".
15 (2) марта Владимир Ильич пишет Инессе Арманд: "Мы сегодня в Цюрихе в ажитации… Что Россия была последние дни накануне революции, это несомненно. Я вне себя, что не могу поехать в Скандинавию!!". Ибо именно через нее лежал путь в Россию.
Приехал из Берна Григорий Зиновьев. Несколько часов, пишет он, бродили по улицам "бесцельно, находясь под впечатлением нахлынувших событий, строя всевозможные планы, поджидая новых телеграмм у подъезда "Новой цюрихской газеты", строя догадки на основании отрывочных сведений. Но не прошло и нескольких часов, как мы взяли себя в руки. Надо ехать!"
Легальная дорога была одна: через Францию в Англию, затем из Англии на пароходе в Норвегию или Голландию, а оттуда - через Швецию - в Питер. Значит, надо было получить французскую, английскую, норвежскую или шведскую визы и разрешение на пересечение русской границы. И уже тогда, в первые дни, появились признаки того, что эта дорога открыта не для всех и что, как выразился Зиновьев, "мы сидим за семью замками" и в Россию "прорваться будет нелегко".
Появились слухи, что в российских посольствах имеются на сей счет какие-то "черные списки". Слухи оказались вполне достоверными. Еще в 1915–1916 годах военные представители Англии, Франции и России составили "международные контрольные списки" на лиц, коим запрещался въезд во все страны Антанты. Среди других "нежелательных категорий", в них были внесены и те эмигранты, которые "подозреваются в пропаганде мира". Всего в "черных списках" значилось около 6 тысяч человек.
17 (4) марта 1917 года Ленин получает телеграмму из Христиании (Осло) от Коллонтай, Пятакова, Бош и Ганецкого: "Вашу поездку в Россию считаем необходимой…" И Владимир Ильич отвечает: "Сейчас получили Вашу телеграмму, формулированную так, что почти звучит иронией… Мы боимся, что выехать из проклятой Швейцарии не скоро удастся".
Вечером того же дня в заграничных газетах появляется сообщение о том, что Временное правительство России объявило амнистию "по делам политическим и религиозным". Это внушало какие-то надежды. И уже на следующий день Ленин поручает Арманд "узнать тихонечко и верно, мог ли бы я проехать" на родину через Англию. Тогда же, 18 марта, он просит жену большевика Георгия Сафарова - 26-летнюю Валентину Мартошкину - зайти в английское консульство и прямо там прозондировать ситуацию. Ответ английского посланника был прост и прямолинеен: "Через Англию вообще нельзя". И 19-го Владимир Ильич сообщает Арманд: "Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем… Факт! Поэтому я не могу двигаться лично без весьма "особых" мер".
О том, какие это меры, он пишет в Женеву Вячеславу Карпинскому: "Возьмите на свое имя бумаги на проезд во Францию и Англию, а я проеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу одеть парик. Фотография будет снята с меня уже в парике, и в Берн в консульство я явлюсь с Вашими бумагами уже в парике". Ответ Карпинского разочаровал: оказывается, он уже давно значился во всех проскрипционных списках, ибо когда-то проходил по делу "знаменитого террориста" Камо (С.А. Тер-Петросяна).
"Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, - рассказывала Крупская, - и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясно становилась неосуществимость, нереальность этого плана". Да и сам он понимал это. "Конечно, - пишет Владимир Ильич Арманд, - нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь…"
Это было написано утром 19 (6) марта. Но днем произошло событие, которое породило новые надежды…
Сразу после получения известий о революции все российские политические эмигранты, независимо от партийной принадлежности, стали собираться для обмена информацией. Главным предметом дискуссии был тот же вопрос: о путях возвращения на родину. Невозможность проезда через Англию становилась все более очевидной. И на частном совещании представителей различных партийных групп, состоявшемся в Берне 19-го, Юлий Мартов выдвинул план проезда эмигрантов и других российских граждан, застрявших в связи с войной в Швейцарии, через Германию в обмен на интернированных в России немцев.