Всего за 54.99 руб. Купить полную версию
Мы видим здесь пока еще скромное и почти боязливое появление идеи прав гражданина в их оппозиции правам государства. Без сомнения, Монтескье только дает почин движению и оставляет много работы своим последователям. В сущности, он стоит на чисто практической точке зрения "безопасности"; и требуемое им право представляет собою лишь уважение частных интересов. Тем не менее за одно то, что Монтескье ставит эти интересы на первое место и отчасти подчиняет им государственный строй, он заслуживает причисления к индивидуалистам.
Напоминая содержание той книги Духа Законов, которая посвящена законодательству и законодателю, мы не изложим всей политической философии Монтескье, но отметим еще одно существенное направление его мысли.
В данном случае Монтескье расходится со своими современниками. По его мнению, не законодательство формирует дух и нравы народа, а, наоборот, нравы народа определяют характер законов. Существуют, правда, "отношения справедливости, предшествующие устанавливающему их положительному закону". Но кроме того, что гражданские и политические законы являются только видами одного общего закона, "который обнимает всю природу", они всегда должны "подходить к народу, для которого создаются", и сообразоваться с совокупностью условий, среди которых живет этот народ. Мало того, сам законодатель в глазах Монтескье представляется простым смертным, обладающим "предрассудками и страстями". Создаваемые им законы постоянно сталкиваются с этими страстями и предрассудками. "Иногда они проходят сквозь эти последние, принимая от них лишь некоторую окраску, иногда же задерживаются ими и с ними сливаются". А что сказать о законах, плохо продуманных и противоречащих той цели, для которой они предназначены? Трудно, кажется, придавать большее значение влиянию человеческих недостатков на установление, которое Руссо, следуя Боссюе, назовет чем-то "сверхчеловеческим" и предполагающим "чудо".
Последняя черта: законодатель, будучи обыкновенным человеком, должен еще остерегаться злоупотреблять своими принципами, каковы бы они ни были. Он должен руководиться "духом умеренности". "Политическое благо, как и благо моральное, всегда находится между двумя пределами". Монтескье настаивает на этом аристотелевом положении, часто его приводит и заявляет довольно редким у него торжественным тоном, что Дух Законов написан почти исключительно для доказательства этой истины.
Таким образом, теория законодательства и теория политической свободы пробивают брешь в традиционных истинах, принятых в эпоху Монтескье. Не от него зависело, что история политических идей не пошла с тех пор по иному пути, что определенные, положительные проблемы и метод, пригодный для решения их, не заняли в стремлениях публицистов того места, которое до сих пор занимали другие изыскания, производившиеся посредством совершенно иного метода. Но какова бы ни была с этой стороны заслуга Духа Законов, он интересует нас здесь только заключающимися в нем элементами индивидуализма, которые мы и попытались выделить.
III
"Говорят, что японские фокусники на глазах зрителей рассекают ребенка на части, затем они бросают в воздух один за другим все его члены, и ребенок падает вниз целым и невредимым. Почти такие же фокусы проделывают наши политики: расчленив социальное тело посредством престидижитации, достойной ярмарки, они каким-то таинственным путем собирают куски его воедино".
Нетрудно было догадаться, что эти строки Общественного договора представляют критику Духа Законов, а "престидижитация, достойная ярмарки", намекает на содержание знаменитой главы об английской конституции.
Из верховного владыки, продолжает Руссо, делают "фантастическое существо, составленное из отдельных частей; все равно, как если бы составили человека из нескольких тел, из которых одно имело бы только глаза, другое – руки, третье – одни ноги". Это по поводу теории трех властей. Нельзя впасть, по мнению Руссо, в более тяжкое и, так сказать, более святотатственное заблуждение; ведь эта теория покушается на понятие верховной власти – фундамент социального порядка, служащий основой всех прав и сам по себе "священный".
Итак, в Общественном договоре Руссо прежде всего пытается восстановить истинное понятие о верховной власти, совершенно искаженное Монтескье. Верховная власть неделима, неотчуждаема, непогрешима, абсолютна. Будучи абсолютной, она не имеет нужды ограничивать себя разделением на части; будучи непогрешимой, она не нуждается в "гарантиях" по отношению к подданным; будучи неотчуждаемой, она живет в "коллективном существе", которое может иметь представителем только самого себя; будучи неделимой, она допускает лишь "эманации", но не деление на части. Так, вместе с теорией трех властей устраняется идея искусственного строя, предназначенного поддерживать политическую свободу, а также идея народного представительства. Верховная власть, определенная вышеуказанным образом, принадлежит "общественному лицу", образовавшемуся из соединения частных лиц в тот день, когда люди отказались от естественного состояния, ставшего невыносимым, и заключили между собой общественный договор.
В самом деле, возможны только три гипотезы для выяснения происхождения политической ассоциации. Или сила, или повеление свыше, передающее власть нескольким избранникам, или договор, статьи которого, "определенные самою природою совершаемого акта", не требуют формального выражения для того, чтобы быть ясными, и в сущности сводятся к одному: "к полному отречению каждого из договаривающихся от самого себя и всех своих прав в пользу общего целого". Первые две гипотезы Руссо опровергает с несравненной силой диалектики и красноречия; остается третья гипотеза, следствия которой мы сейчас увидим.