Всего за 139 руб. Купить полную версию
Был четвертый час дня. Солнце безжалостно палило и жгло тот курганчик, на котором сидели в эту минуту генерал Гурко, его штаб и свита. Турки только что бежали из-под Джуранлы, отброшенные к Карабунару; Елецкий, Севский полки и один батальон стрелковой бригады, участвовавшие в деле, завлеклись преследованием неприятеля и скрылись куда-то из глаз за лесом и кустарником. У курганчика оставались только другой батальон стрелковой бригады, находившийся во время боя в резерве, и Киевский гусарский полк. Казаки были отправлены следить за направлением, какое приняли отступавшие из-под Джуранлы турки.
Всех на курганчике мучительно осаждала мысль: "Что теперь будет? Что должно произойти теперь?". Все мы и без того были сильно утомлены от двух дней, полных подавляющих впечатлений, длинных переходов и сражений. Вчера было дело под Ени-Загрой, тревожный ночлег в Карабунаре, сегодня – восемь часов боя под палящими лучами солнца. Усталость, жажда, голод. Какое новое испытание еще ожидало нас? Гурко все продолжал сидеть на курганчике и беседовать в полголоса со своим начальником штаба полковником Нагловским. Вокруг кургана по-прежнему стояли верховые лошади, понурив головы от жару. Конвойные казаки и вестовые полулежали и дремали на земле, намотав поводья коней себе на руки. А Сулейман-паша все продолжал находиться от нас в 6–7 верстах с 20–30 тысячами войска и, быть может, уже принял какое-нибудь грозное решение… Гурко встал наконец с места на кургане и громко отдал приказание: одному батальону стрелковой бригады и Киевскому гусарскому полку выйти на шоссе, остановиться там и ждать дальнейших распоряжений. Гусары немедля потянулись вправо, к шоссе, находившемуся в полуверсте от кургана; за гусарами двинулись стрелки, а за стрелками поехала на шоссе батарея полковника Ореуса. Окончательное решение Гурко оставалось еще неизвестным.
Меня сильно тянуло взглянуть на поле сражения под Джуранлы, и я, рассчитав, что всегда успею нагнать генерала Гурко, сел верхом и поехал в направлении леса, где за полчаса перед тем происходило дело. Местность была неровная: кустарник, овражки, уступавшие место кукурузному полю; снова кустарник; за ним лужайка, поросшая высокой и частой травой. Там и сям валялись трупы убитых солдат. Между кустами мелькали санитары, разыскивая раненых. У опушки леса колодезь. Этот колодезь играл большую роль в сегодняшнем деле. День был невыносимо жаркий; воды поблизости не было, и наши солдаты кидались к этому колодезю, чтоб утолить несносную жажду. Турки из лесу учащали огонь, переходили в наступление, чтобы не дать нашим солдатам воды. У колодца, видимо, происходила ожесточенная драка. Трупов тут валяется много: наши вперемешку с турками. Один из наших так и закоченел с манеркой в руках, другой свесился через край колодца с пробитой головой, третий лежит на спине, широко раскидавшись руками и ногами… Я невольно стал вглядываться в лица этих убитых, усиливаясь уловить в них последнее застывшее выражение. Между тем невдалеке от колодца по проселочной дороге медленно тащилась с позиции одна из наших батарей, направляясь, вероятно, к шоссе. Переднее орудие везли четыре лошади, из которых одна сильно хромала, она высоко задирала голову кверху и затем вся низко приседала, нижняя часть ее ноги была окровавлена, и по пыльной дороге тянулись за ней кровяные пятна; у другой лошади вся морда была в крови. Орудие двигалось медленно.
– Всех лошадей у нас перебили и переранили, – обратился ко мне офицер, сопровождавший орудие. – Насилу выбираемся с позиции. Вон, заднее орудие так просто везем на солдатах. Наткнись теперь на турок, – прибавил он, – живьем отдадим всю артиллерию: ни снарядов, ни лошадей.
Я свернул с дороги в лес и очутился среди высоких деревьев. Тут было тенисто и прохладно, но картина смерти была полная. Трупов валялось тут множество, преимущественно турецких. Земля была усеяна всевозможными предметами: тряпье, куски одежд, куртки, панталоны, фески, все это валялось вместе с неподобранными еще ружьями, патронными ящиками и сумками, манерками, ременными поясами. Близ опушки леса, в продолговатом ложементе, турецкие тела были навалены кучей, одно на другом. Лужи крови у ложемента. Обезображенные лица турок. Скорченные позы. Как-то страшно было смотреть на это и находиться тут. Казалось, что эти свежие, окровавленные трупы проснутся вдруг и страшно отомстят за себя; казалось, что из-за деревьев сторожат отовсюду другие, живые турки, готовые разразиться огнем и смертью, от которых некуда уйти. Мне сильно захотелось вернуться назад, я чувствовал, что с непривычки и утомления теряю хладнокровие. Стон раненого невдалеке привлек мое внимание, я углубился далее в лес: невзрачный, небольшой солдат сидел на земле, прислонясь спиной к дереву и опустив голову.
– О-о-х, о-о-х, батюшки родные, – стонал он громко, – бросили меня, забыли. О-о-ох, о-о-ох!
– Куда тебя ранило? – спросил я, подъехав к солдату.
– В плечо, вона насквозь прошибло; а еще вон в ногу укусила подлая, – заговорил солдат вдруг серьезным голосом, стараясь шевельнуть раненой ногой и внимательно вглядываясь в нее.
– Санитары! – закричал я громко, заметив санитаров между деревьев. – Раненый тут… эй, подберите.
– Нехай подождет, – крикливо ответил один из санитаров с малороссийским акцентом.
– О-о-ох, о-о-ох! – опять застонал раненый.
– Вода у тебя есть? – спросил я его снова. – Пить хочешь?
– Нет воды. Смерть – жажда. Глотку всю обожгло как есть, – заговорил раненый опять серьезным голосом, чавкая ртом и губами.
Я слез с лошади и направился к валявшемуся вблизи трупу турецкого солдата, у которого на ременном поясе была пристегнута манерка. Вынув перочинный ножик, я долго пилил им ремень, пока преуспел наконец разрезать его. Манерка была обыкновенно турецкая, из белой жести. Горлышко было заткнуто грязной тряпкой. Но едва я ототкнул тряпку, как запах луку и прокисшего раки ударил мне в нос. На дне манерки плескалась какая-то жидкость. Я поднес манерку солдату. Он было жадно схватился за нее руками, но, понюхав, тотчас же отпихнул ее от себя.
– Турецкая вода, – проговорил он как-то безнадежно.
– Что ж, брат, делать. Нет другой воды. Хлебни хоть этой. Все легче будет.
– О-о-х, о-о-х, – опять застонал солдат, не слушая и не отвечая на мои заботы, – о-о-х, бросили меня, забыли, смерть моя!
– Ну не кричи, подберут сейчас, – сказал я ему, садясь на лошадь и увидав санитаров, направлявшихся в нашу сторону.
Время было вернуться назад, и я стал рассчитывать, как бы покороче проехать на шоссе, где в ту минуту должен был находиться Гурко. Соображая, что батарея, которую я недавно встретил, двигалась тоже на шоссе по проселочной дороге, я решил, что это путь самый кратчайший. Дорога эта, как я помнил, входила в лес и забирала вправо; следовательно, вместо того чтобы возвращаться назад к опушке леса, стоит только поехать вперед по лесу – непременно наткнешься на дорогу где-нибудь поблизости. Я поехал крупной рысью по лесу, стараясь поскорее выбраться из области подавляющих душу картин смерти и разрушения. Десять минут я ехал по лесу, погоняя лошадь; дороги не оказывалось. Но она должна быть тут где-нибудь очень близко и в этом направлении. Деревья редели, сменяясь высоким кустарником. Вот небольшая полянка, обрамленная кустами. Я остановился, раздумывая, куда повернуть лошадь и начиная тревожиться. Вдруг две красные фески промелькнули между кустами, выглянули снова и остановились. Сердце у меня захолонуло. "Турки!" – промелькнуло у меня в голове. Я дернул за поводья и не успел еще повернуть коня, как позади меня раздался выстрел, за ним другой. Я начал бить свою лошадь и ногами, и плетью и помчался во весь дух по лесу, охваченный одним ощущением: "Вот, вот, покажется сейчас где-нибудь турок и застрелит". По счастью, я скоро наткнулся на солдата, пробиравшегося по лесу с ружьем на плече.
– Куда ты один, от своей части отбиваешься, – закричал я ему, – тут вон в лесу турки. Слышал выстрелы? Где дорога?
– Не могу знать, – остановился солдат.
– Какого полка?
– Севского.
– Куда ж ты идешь?
– Сюда, сказывали, наши прошли, – махнул он рукой вперед.
Я поехал по указанному направлению, направление было верное: я выбрался наконец на дорогу, которая вскоре вывела меня из лесу на широкую поляну. На поляне влево от дороги лежала деревушка Джуранлы; вправо, на лугу, Севский полк выстраивался в порядок. Раздельно стояли роты, батальоны; гул разносился в воздухе от громкого солдатского говора. Офицеры ходили в промежутках между ротами, командовали солдатам "смирно!". Говор стихал на минуту и затем поднимался еще громче прежнего. Мне невольно вспомнился недавно слышанный мной разговор генерала Гурко с майором Лигницем, прусским военным агентом. Лигниц выражал мнение, что русские солдаты вообще мало говорят между собой, в дело идут молча. Наоборот, у прусских солдат всегда слышится оживленная беседа.
– Послушайте наших солдат после дела, – возражал на это Гурко. – Я помню, как под Уфланлы проходил мимо меня стрелковый батальон, возвращавшийся с поля сражения. За версту было слышно, что идут солдаты. Все говорили громко, наперерыв…
И в самом деле, тут было то же самое. Все говорили хором, быстро, не слушая один другого, увлекаясь собственным рассказом. Гул стоял в воздухе от солдатского говора. Мне хотелось послушать солдатских рассказов, но времени у меня не было. Я боялся не застать Гурко на шоссе и потому, объехав Севский полк, направился дальше. По дороге мне попался навстречу ординарец Гурко.
– Не встречали ли Севского полка? – закричал он мне издали.
– Вон там. А Гурко где?
– На шоссе. Я еду с приказанием Севскому полку собраться и стянуться поскорее к шоссе.
– А что, Сулейман-паша наступает?
– Нет, наоборот, мы наступаем.