Существенный интерес с точки зрения исследовательской практики источниковедения представляют написанные во многом с позитивистских позиций работы В. О. Ключевского (1841–1911) "Сказания иностранцев о Московском государстве" (М., 1866), "Древнерусские жития святых как исторический источник" (М., 1871), лекционный курс "Источники русской истории" (1888–1891), где он дает обзор исторических источников и излагает основные приемы их критики, а также труд ученика К. Н. Бестужева-Рюмина С. Ф. Платонова (1860–1933) "Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века, как исторический источник" (СПб., 1888).
Глава 3
Источниковедение в XX веке
3.1. Наука об исторических источниках в европейском историческом знании. Критика позитивизма
В европейской исторической науке развитие науки об исторических источниках происходило весьма противоречиво. Новая историческая наука, становление которой связано со школой "Анналов", была нацелена на расширение проблематики исторической науки, создание "тотальной истории", предмет которой – экономические, социальные, культурные структуры. Становление новых подходов сопровождалось критикой позитивизма, в частности сложившихся в методологии позитивизма способов изучения исторических источников и обращения с их информацией.
Говоря о методологии истории позитивизма, мы уже приводили высказывание Л. Февра, отмечавшего эффективность позитивистской формулы Ш.-В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса "Историю изучают при помощи текстов", однако, если мы продолжим цитату, то увидим, что эта формула уже не удовлетворяет новую историческую науку. Л. Февр ратует за расширение источниковой основы исторического познания:
Но если вдуматься, формула эта представляется опасной: она как бы противостояла общему направлению различных, но действующих заодно гуманитарных дисциплин. Она предполагала тесную связь между историей и письменностью – и это в тот самый момент, когда ученые, занимавшиеся исследованиями доисторического периода, – как показательно само это название! – старались восстановить без помощи текстов самую пространную из глав человеческой истории. Рождалась экономическая история, которая с самого начала хотела быть историей человеческого труда, но можно ли изучать эту историю труда <…> на основании одних только бумаг или папирусов, не имея понятия о развитии техники? Рождалась гуманитарная география; она привлекала внимание молодых ученых, тотчас же обращавшихся к реальным и конкретным исследованиям, благодаря которым в затхлую атмосферу аудиторий словно бы вторгались небеса и воды, леса и деревни – словом, вся живая природа. "Историю изучают при помощи текстов" – достаточно принять эту формулу, чтобы разом покончить с тщательным наблюдением над различными ландшафтами, с тонким пониманием ближних и дальних географических связей, с изучением следов, оставленных на очеловеченной земле упорным трудом многих поколений, начиная с людей эпохи неолита, которые, отделяя то, что должно остаться лесом, от того, чему суждено превратиться в пашню, устанавливали на грядущие времена первые исторически известные типы первобытных человеческих организаций.
В рецензии на работу Ш. Сеньобоса и П. Н. Милюкова "История России" Л. Февр, не без иронии рисуя образ историка-эрудита, резко критикует так называемую событийную историю, т. е. историю факта, на конструирование которого и была по преимуществу направлена позитивистская источниковедческая критика:
"За неимением событий". Значит, вы призываете нас отождествить "историю" с "событием"? Важно восседая на исполинской груде бумаги, сделанной из древесных опилок и замаранной анилиновыми красками, которые уже успели выцвести всего за какой-нибудь десяток лет, – восседая на этой груде, именуемой вашей "документацией", вы заявляете: "История целых десяти веков непознаваема!" Нет уж, извините! Познать ее можно, да еще как можно! Это известно всем, кто ею занимается, кто стремится не просто переписывать источники, а воссоздавать прошлое [выделено мной. – М. Р.], прибегая для этого к помощи смежных дисциплин, подкрепляющих и дополняющих одна другую; ваш долг историка в том и состоит, чтобы поддерживать, всемерно развивать и закреплять их совместные усилия; а тем, кто высокомерно цедит сквозь зубы: "Здесь ничего не попишешь…", не удается оправдать подобными отговорками свою явную лень и достойную всяческого сожаления близорукость…
Но, с другой стороны, соратник Л. Февра по новой исторической науке М. Блок (1886–1944), размышляя непосредственно о "ремесле историка", акцентировал внимание на ограничении возможностей историка состоянием источников:
Дело в том, что разведчики прошлого – люди не вполне свободные. Их тиран – прошлое. Оно запрещает им узнавать о нем что-либо, кроме того, что оно само, намеренное или ненамеренно, им открывает. Мы никогда не сумеем дать статистику цен в меровингскую эпоху, так как ни один документ не отразил эти цены с достаточной полнотой. Мы также никогда не проникнем в образ мыслей людей Европы XI в. в такой же мере, как в мышление современников Паскаля или Вольтера; ведь от тех не сохранилось ни частных писем, ни исповедей, и лишь о некоторых из них мы знаем по плохим стилизованным биографиям. Из-за этого пробела немалая часть нашей истории неизбежно принимает несколько безжизненный облик истории мира без индивидуумов.
Л. Февр возвращается к критике "истории факта" в статье 1947 г.:
Вы собираете факты. С этой целью вы отправляетесь в архивы. В кладовые фактов. Туда, где стоит лишь нагнуться, чтобы набрать их полную охапку. Затем вы хорошенько стряхиваете с них пыль. Кладете к себе на стол. И начинаете заниматься тем, чем занимаются дети, складывающие из рассыпанных кубиков забавную картинку… Вот и все. История написана. Чего вам еще надо? Ничего. Разве что одного: понять, какова цель всей этой игры. Понять, зачем нужно заниматься историей. И стало быть, понять, что такое история. Вы не хотите ответить на этот вопрос? Что ж, тогда я раскланиваюсь.
Самым доходчивым образом трансформацию исторического знания от позитивизма к новому пониманию смысла исторического познания в исторической науке XX в. описал английский историк, современник Л. Февра и М. Блока Робин Джордж Коллингвуд. В "Идее истории" он не менее иронично, чем Л. Февр, определяет метод обращения с историческими источниками историка-позитивиста:
Историю, конструируемую с помощью отбора и комбинирования свидетельств различных авторитетов, я называю историей ножниц и клея <…>. Если история означает историю ножниц и клея, когда историк в своих познаниях зависит от имеющихся у него готовых высказываний, а тексты, содержащие эти высказывания, называются его источниками, то легко дать определение источника. Источник – это текст, содержащий высказывание или высказывания о данном предмете. Такое определение имеет известную практическую ценность, потому что позволяет разделить всю существующую литературу, коль скоро историк определил область своих интересов, на тексты, которые могут служить ему источниками и потому должны рассматриваться, и тексты, которые не могут ему служить в этом качестве, и потому их можно игнорировать.
Стремясь преодолеть пережитки позитивизма в исторической науке, Р. Дж. Коллингвуд даже предлагает отказаться от понятия "исторический источник":
Если история означает научную историю, то термин "источник" мы должны заменить термином "основание". Но если мы попытаемся определить "основание" в том же духе, что и "источник", мы столкнемся с большими трудностями.
В заключение Р. Дж. Коллингвуд раскрывает произошедшую трансформацию исторического знания через сравнение двух очень популярных литературных персонажей: