В то время, как офицеры пытались хоть как-то задержать развал армии, многим из них приходилось уходить из-за выраженного недоверия и угроз физической расправой. Как правило, это были как раз те офицеры, которые наиболее настойчиво старались укрепить боеспособность частей и навлекли этим на себя ненависть большевизированных солдат. Перед самым наступлением на Западном фронте были вынуждены уйти 60 начальников от командира корпуса до полка. Чтобы представить масштабы этого явления, приведем для примера сведения по старшему командному составу армий Западного фронта. Здесь к 15 июля вынуждены были уйти: 2 армия - командир 3-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант Редько, начальник штаба его генерал-майор Афанасьев, начальники дивизий: 42-й генерал-лейтенант Ельшин и 75-й генерал-лейтенант Никольский, командиры бригад: 7 Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Панафутин и 178 пехотной дивизии полковник Голунец, командиры полков полковники: 17 пехотного полка Верховцев, 29 Сибирского стрелкового полка Басов, 3 °Cибирского стрелкового полка Изюшевский, 31 Сибирского стрелкового полка Марцинишин, 32 Сибирского стрелкового полка Малишевский, 6 °Cибирского стрелкового полка Витковский, 68 Сибирского стрелкового полка Стомпчевский, 711 пехотного полка Зощенко. 3 армия - начальники дивизий: 29-й генерал-лейтенант Дзичканец, 133-й генерал-майор кн. Крапоткин, 137-й генерал-майор Ливенцев, командир бригады 67 пехотной дивизии генерал-майор Фабрициус, командиры полков полковники: 683 пехотного полка Гульковиус, 684 пехотного полка Яковицкий, 694 пехотного полка Даннер, 722 пехотного полка Либер. 10 армия - командир 1-го Сибирского корпуса ген. от кавалерии Плешков и его начальник штаба генерал-майор Михайлов, командир 2-го кавказского корпуса генерал от артиллерии Мехмандаров, начальники дивизий: 2-й Кавказской гренадерской генерал-лейтенант Никольский (и его начальник штаба полковник Войцеховский), 5-й стрелковой генерал-майор Тарановский, 9-й пехотной генерал-лейтенант Лошунов, 31-й генерал-лейтенант Федяй, 171-й; командиры полков: 17 стрелкового полка полковник Катхе, 36 пехотного полка генерал-майор Седергольм, 673 пехотного полка полковник Никонов, 697 пехотного полка полковник Гвоздоков, 673 пехотного полка полковник Манучаров. Кроме того, были арестованы и удалены во 2 армии: командир 58 Сибирского стрелкового полка полковник Эллерц, начальник штаба 17 Сибирской стрелковой дивизии полковник Костяев, командир 171 пехотного полка подполковник Курчин, а в 3 армии командир 268 пехотного полка генерал-майор Свистунов и ряд более младших офицеров. Отстранение офицеров происходило не только на фронте, но и в глубине страны. Например, в Туркестанском военном округе летом 1917 г. было отстранено более 30 старших офицеров, в т. ч. начальник штаба округа, командующие войсками областей, командиры дружин, бригад и гарнизонов.
Введение в начале июле смертной казни на фронте несколько отрезвило часть солдат, однако эксцессы продолжались и после этого. Один из них произошел в 299-м полку, где толпа солдат, угрожая поднять на штыки офицеров, бросилась на командира генерал-майор Пургасова и убила его, предварительно засыпав ему глаза песком. 31 июля на ст. Калинковичи солдаты насмерть забили трех офицеров, 1 августа в л. - гв. 1-м стрелковом полку были убиты его командир полковник Быков и командир батальона капитан Колобов, 16 августа была брошена бомба в офицерское помещение 479 пехотного полка, в 12-м Особом полку совершено нападение на командира полковник Качанина, в Нахичевани едва не стали жертвой самосуда толпы арестованные командир Тобольской дружины подполковник Гусев, три прапорщика и врач, 27 августа избиты двое офицеров в 34-м корпусе и т. д. "Другая картина… Я помню хорошо январь 1915 года, под Лутовиско. В жестокий мороз, по пояс в снегу, однорукий бесстрашный герой полковник Носков, рядом с моими стрелками, под жестоким огнем вел свой полк в атаку на неприступные скаты высоты 804… Тогда смерть пощадила его. И вот теперь пришли две роты, вызвали генерала Носкова, окружили его, убили и ушли".
Положение офицеров по-прежнему оставалось неустойчивым, в самой офицерской среде углублялся раскол. Как отмечается в рапорте штабного офицера Кавказской армии, "в полках замечается тип офицеров-демагогов, которые, желая выдвинуться или прикрыть свои старые грешки, бьют на популярность и играют на низменных инстинктах темной, озлобленной толпы." В сводках отмечались также недоразумения, происходившие на почве бестактных выходок молодых офицеров-украинцев. "На офицерский состав жалко было смотреть, так как они были терроризированы, и много их погибло от руки своих же солдат…"
В то же время не потерявшая дух и волю часть офицеров искала путей и средств к спасению положения, не только обращаясь к своим начальникам, но и предлагая решительные меры для борьбы с разложением, включая формирование частей специально для этой цели из офицеров и верных солдат. Однако попытки осуществить эти меры наталкивались на нерешительность и страх военного руководства и Союза офицеров. Видя это, такие офицеры готовы были действовать и через голову непосредственного начальства. "Все мы принадлежали к той полковой "элите", которая сложилась из бывших "прапорщиков армейской пехоты", постепенно заменявших кадровых офицеров на ротах, командах и даже батальонах. - вспоминал офицер 127-го пех. полка. Эта "элита" спаялась в дружную семью со строгой моралью взаимной выручки, независимо от приказаний свыше. Часто собирались и обсуждали положение, вырабатывали общую линию поведения. Была вера в ген. Корнилова, и в самый разгар его выступления от имени всех офицеров полка была послана ему телеграмма с предложением оставить полк и явиться ему на поддержку. После его неудачи строили планы пробраться на Дон к Каледину".
Август-октябрь
Корниловское выступление сыграло исключительно важную роль в судьбе офицерства. Представляя собой реакцию на разложение армии антигосударственными силами, оно сплотило его и показало, что у него есть вождь. Движение генерала Л. Г. Корнилова было в тот момент единственной в России силой, способной предотвратить катастрофу, и закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в офицерской среде. Когда Корнилов в своем манифесте прямо заявил, что Временное правительство идет за большевистским Советом и потому фактически является шайкой германских наймитов, он лишь выразил то, что и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры.
Общую ситуацию Корнилов оценивал совершенно верно. Накануне выступления он писал генералу Лукомскому: "Как Вам известно, все донесения нашей контрразведки сходятся на том, что новое выступление большевиков произойдет в Петрограде в конце этого месяца. По опыту 20 апреля и 3–4 июля я убежден, что слизняки, сидящие в составе Временного правительства, будут смещены, а если чудом Временное правительство останется у власти, то при благоприятном участии таких господ, как Черновы, главари большевиков и Совет рабочих и солдатских депутатов останутся безнаказанными. Пора с этим покончить. Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать так, чтобы он нигде и не собрался. Вы правы, конный корпус я передвигаю главным образом для того, чтобы к концу августа подтянуть его к Петрограду, и если выступление большевиков состоится, то расправиться с предателями родины, как следует". Именно так впоследствии и произошло. Однако Корнилов, человек по своей психологии и качествам совершенно иной, чем Керенский, не был в состоянии постичь степень ничтожества главы правительства и его способности к самоубийственной политике.
На практике, как известно, весь "мятеж" ограничился попыткой нескольких эшелонов Кавказской Туземной кавдивизии ("Дикой дивизии") продвинуться к Петрограду, так что выступление имело только моральное значение. Горячо поддержавшее Корнилова офицерство (абсолютное его большинство) ничего не знало, естественно, ни об интригах Керенского, ни о степени подготовленности выступления. А обошлась ему его неудача чрезвычайно дорого. Уместно напомнить, что некоторая часть командного состава, занимавшая важные должности, оставалась слепо преданной Керенскому (как военный министр генерал-майор Верховский и командующий Московский военным округом полковник Рябцев), или даже уже активно сближалась с большевиками (как генерал-лейтенант Бонч-Бруевич) и заняла враждебную Корнилову позицию. Впоследствии последний счел возможным заявить, что Корнилов "своим безрассудным выступлением погубил множество офицеров"… по этой логике, разумеется, с большевиками вообще не следовало бороться, с чем в августе 1917 г. не согласился бы ни единый хоть сколько-нибудь патриотично настроенный человек. Поддержавшие Корнилова офицеры поступили самым естественным для себя образом, руководствуясь теми же соображениями, которые привели их впоследствии в ряды белых армий.