Сразу по окончании кампании я попросил у полковника отпуск, но де Монтевилль почему-то медлил с решением. Мое нетерпение достигло предела, когда он через несколько дней после Рождества вызвал меня и поздравил с производством. Все обстоятельства сошлись наилучшим образом: военное министерство подтвердило службу в артиллерии, оружейные старания были оценены, некомплект офицеров после тяжелых потерь тоже сыграл на руку, - и вот он, патент на лейтенантский чин, которого в другое время пришлось бы дожидаться долгие годы! Искренне поблагодарив полковника и должным образом отметив событие с товарищами, в предвкушении, как обрадуется Жюли, мчался новоявленный лейтенант в почтовой карете по Дижонской дороге. Страшное разочарование ожидало меня: хозяйка квартиры сообщила, что моя возлюбленная еще летом уехала в Париж к родственникам. Не задержавшись ни часу, я помчался в столицу, строя догадки и ругая себя за то, что покинул на долгие месяцы это юное создание, всегда готовое праздновать и веселиться, но в одиночестве начинающее скучать уже через пять минут. Разбуженная посреди ночи парижская трактирщица, приходившаяся Жюли то ли двоюродной, то ли троюродной теткой, долго ругалась и грозилась вызвать городскую стражу, я хватался то за шпагу, то за кошелек, наконец мадам сменила гнев на милость, позволила всучить себе луидор, вздохнула и сказала:
- Не стоит она тебя, вертихвостка. Месяца три, как с драгуном в Марсель уехала.
Я замер, как громом пораженный. Сначала рванулся ехать в Марсель, но почувствовав, что это бесполезно, начал топить горе в вине, то строя планы мести неверной, то собираясь свести счеты с жизнью. Наконец, разум начал брать верх. Глупо выбирать греховную и постыдную смерть от собственной руки во время кровопролитной войны, когда есть возможность погибнуть с честью. Меня охватило безумное, свирепое желание "показать им всем" - в понятии "всех" причудливым образом соединились и Жюли, и де Бриенн, и Штайнер, и советник Рише, и даже Вобан со всей своей прислугой, и множество людей, которые меня знают, и те, что не знают - чтобы они удивлялись моим подвигам и плакали о моей геройской смерти. Даже когда я окончательно протрезвел и вернулся в полк, дочиста прокутив полугодовое жалованье - это желание не ослабло, а только созрело, превратившись из пьяного безумия в спокойную твердую решимость. Я решил найти смерть в бою, еще не зная солдатского поверья, что смерть бежит от того, кто ее ищет.
Не в пример прежнему, кампания началась очень рано. Еще с конца февраля Виллар, произведенный в маршалы за прошлогоднюю победу, начал скрытно продвигать войска к Рейну, в начале марта переправился, захватил противолежащие Страсбургу укрепления и двинулся в Баварию на соединение с Максимилианом. Двухмесячный марш по имперской земле, сопровождаемый противником в почтительном отдалении, предоставлял много случаев для моих причуд. Доблесть пехотного офицера регулярных войск заключается в дисциплине, стойкости и полном отсутствии фантазии, я же, в силу своих представлений о геройстве, уподоблялся скорее какому-нибудь казаку из самых диких. Подобрав себе солдат, ранее бывших контрабандистами, браконьерами или просто разбойниками и неизменно вызываясь с ними за топливом, фуражом или провиантом, я пользовался этими благовидными предлогами, чтобы "поохотиться", стараясь по возможности не грабить мирных жителей, а нападать на посты имперцев или на таких же, как мы, вражеских фуражиров. Не жалея собственной жизни, не щадил и других, обращаясь со своими и чужими круто, а иногда жестоко. Относительно имущества мирных граждан воинские обычаи тоже дают некоторые права: лошади, провиант и оружие считаются законными предметами для реквизиций. Вероятно, отличные кони, украсившие собою полковой обоз, побуждали начальство взирать сквозь пальцы на мои художества. Скоро я приобрел завидную репутацию среди самых юных офицеров, хвастающих друг перед другом лихостью и бесстрашием.
Ближе всего вожделенная смерть оказалась, когда на сельской мельнице вместо предполагаемых фуражиров мне пришлось схватиться с имперским полковником знатного рода, по аристократической самоуверенности вставшим на ночлег поодаль от своего полка, с одними только слугами. Обычно внезапное ночное нападение вызывает панику, хотя бы кратковременную, но тут враги явили неожиданную стойкость. Я потерял двух своих людей и находился на волосок от того, чтобы лечь с ними третьим: полковник оказался страшным противником, он моментально оттеснил меня к стене и выбил шпагу из рук, спас только заячий прыжок в сторону, да заряженный пистолет за пазухой. Как только господин упал, слуги моментально сдались или разбежались. Увидев расплывающееся на кружевной рубашке пятно и кровавую пену на губах, я не потащил умирающего в плен, оставив на руках плачущего старого слуги, и прихватил только шпагу, принадлежащую мне по праву победителя. Разглядев наутро добычу, я присвистнул и понес показывать знатокам: старинный клинок немецкой работы, с бриллиантами на гарде и крупным рубином в навершии был необыкновенно красив и стоил, наверно, целое состояние. "Оружие, достойное королей" - таково было мнение капитана Леклера, лучшего фехтовальщика в нашем полку. Маркитант, промышляющий скупкой трофеев, с ходу предложил мне сказочную сумму в тысячу ливров. Это означало, что шпага стоит намного дороже. Но я не собирался ее продавать: тому, кто ищет смерти, не нужны деньги. Был какой-то особенный форс в том, чтобы щеголять потрепанной одеждой и безумно дорогим оружием, словно принц в изгнании или черкесский князь.
Похоже, за время похода сердце мое насытилось опасностью. Незаметно мечты "показать им всем" стали приобретать иное направление: добиться высшей славы, почестей, чинов и богатства, чтобы они поняли, кем пренебрегали! Когда войска Виллара вступили на дружественную баварскую землю и рискованные "охоты" поневоле прекратились, я нашел себе занятие в том, чтобы ко взаимному удовольствию перенять у старого, мечтающего об отставке капитана как можно больше обязанностей по командованию ротой, надеясь уже к следующей кампании унаследовать после него должность. Я присматривался к вышестоящим офицерам, чтобы понять, как управляют полком или бригадой, и часто входил с товарищами в обсуждение стратегии нашего маршала и его баварского союзника. Действия последнего представлялись в крайней степени ошибочными.
"Не бросайся грабить прежде победы", гласит солдатская мудрость. Электор Максимилиан Баварский то ли не знал этого правила, то ли предполагал, что к коронованным особам оно не относится. Имея в долине Дуная семидесятитысячную соединенную армию, Максимилиан мог совершить победоносный марш на Вену и принудить своего бывшего тестя Леопольда к миру и к отказу не только от испанских притязаний, но даже и от императорской короны, могущей перейти таким образом от Габсбургов к Виттельсбахам. Вместо этого он возмечтал захватить богатое Миланское герцогство, и первым делом для сообщения с ним занял Тироль. Тирольские мужики поднялись и разбили баварцев наголову. Виллару, оставшемуся в Баварии, пришлось выручать незадачливого союзника, послав вспомогательный корпус ему навстречу, и наш полк в том числе.
С особенным чувством смотрел я на поднимавшиеся все выше и выше по сторонам дороги горы - сразу за ними, на юге, находилась страна моего детства. Всего лишь полсотни лье до Венеции, если бы по равнине да на переменных лошадях - сутки пути. Но по горам быстро не поскачешь, к тому же враги дали себя знать. В месте, где долина сужалась шагов до трехсот, с противоположного склона раздались выстрелы и показались пороховые дымки. Несколько солдат было убито и ранено.
Враждебные действия не должны оставаться безнаказанными - таково первое правило поведения в чужой стране. Остановив колонну, мы развернули строй налево и открыли сильнейший огонь по зарослям, где прятались стрелки. Однако оттуда отвечали, и с поразительной меткостью! Я сообразил невыгодность нашего положения на открытом месте, когда противники не видны, и попросил у капитана позволения с десятком солдат обойти их. Не более чем через четверть часа моя "браконьерская команда" выбралась туда, откуда нас обстреливали - но никого не нашла, только под деревом валялись шляпа с пером и ружье невоенного образца с расщепленным пулей прикладом. Кровь на траве указывала, что один из нападавших ранен. Судя по следам, их было пять или шесть человек.
Вернувшись к своим, мы были потрясены потерями - около десяти убитых или смертельно раненых, в их числе капитан Огюст Ришар, получивший пулю в живот, и десятка полтора - с ранениями меньшей тяжести. Из офицеров своей роты я один остался в строю. И это сделала горстка людей, которой отвечали огнем две роты, потери наших противников - один раненый! Зная толк в засадах, я оценил действия тирольцев самым наивысшим образом и решил разузнать все, что возможно, об их оружии и воинских обычаях. В первую очередь внимательно рассмотрел трофейное ружье, на которое сначала не обратил внимания. Длинноствольное, меньшего калибра, чем наши мушкеты, и нарезное - типичное охотничье оружие, такие считаются непригодными для боя из-за медленного заряжания. Я крайне пренебрежительно относился к винтовкам: даже если охотничьи рассказы их владельцев отчасти правдивы и выигрыш в меткости в два-три раза - не сказка, проигрыш в пять-десять раз по частоте стрельбы уничтожает это преимущество. Вражеский солдат - не кабан, которого можно подстерегать целый день, единожды зарядив ружье. Если бы кабаны ходили стаями по двадцать тысяч и дружно бросались на охотников по команде вожака, важнее была бы меткость или скорострельность? Да и неправомерно сравнивать точность образцов оружия, по стоимости и аккуратности изготовления отличающихся, может быть, в десятки раз, как дорогое ружье богатого охотника - от простого солдатского мушкета. В общем, нарезы в стволе - баловство богатых бездельников.