"Я был более слово, чем слева", - говорил славянофил Хлебников (II, 285). Мандельштам мог бы сказать: "Я буду более слева, чем слово". То, что женское контральто звучит для Мандельштама по-еврейски, подтверждается "Египетской маркой", где "гудело тягучим еврейским медом женское контральто" (II, 468). Зрение поэта, слагающего песнь еврейскому народу, преображает затверженную и отверженную лаву привычных образов еврейства в ландшафт будущей славы. Какой - пока неясно. В окончательном тексте эта почти провиденциальная уверенность в завтрашнем дне сменяется сомнением ("Неужели я увижу завтра?.."), а голос уступает место зрению.
Страшноватый образ орлиного профессора, египтолога и нумизмата второй строфы (если двигаться в развитии еврейской темы последовательно по строфам) контаминирует черты нескольких людей. Чтобы понять появление этого образа, важно зафиксировать тот сдвиг, тот событийный поворот, который делает поэт в развитии еврейской темы. Событие, абсолютно необходимое для расшифровки этого нового поворота темы, - разразившееся в 1913 году "дело Бейлиса". Это был разгул черносотенной стихии под хищным взором геральдического орла самодержавия. Одно из отделений "Союза русского народа" так и называлось - "Двуглавый орел". Создатель самой "погромной" книги этого времени - "Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови" (1914), ревностный "эксперт" по ритуальным убийствам, замечательный русский философ и писатель Василий Васильевич Розанов был крупным нумизматом и в меру египтологом. Фрагменты "Опавших листьев" нередко сопровождаются пометами - "над нумизматикой". Профессором Римско-католической академии в Петербурге был ксендз И. Пранайтис, активный участник процесса Бейлиса в качестве эксперта по ритуальным убийствам. Лидер монархической партии А. С. Шмаков, обвинитель на процессе, в своих многотомных антисемитских изысканиях обращался к египетской тематике. Его сын Владимир Шмаков выпустил в 1916 году нашумевший труд о Древнем Египте - "Священная книга Тота".
Почти все перечисленные персонажи вошли в мемуарную книгу "Полутораглазый стрелец", которую к лету 1931 года (датировка "Канцоны" - 26 мая 1931) завершил приятель (и "соавтор") Мандельштама, бывший киевлянин Бенедикт Лившиц. Шестая глава воспоминаний "Зима тринадцатого года" посвящена делу Бейлиса. Мандельштам был хорошо знаком не только с мемуарами Лившица, но и с самим ходом работы над ними. В собирательный образ "птицы сумрачно-хохлатой" со "зрачком профессорским орлиным" входит и Хлебников. Вот его замечательный портрет из того же "Полутораглазого стрельца": "В иконографии "короля времени" - и живописной и поэтической - уже наметилась явная тенденция изображать его птицеподобным.<…> Он и в самом деле смахивал на задумавшегося аиста. <…> "Глаза, как тёрнеровский пейзаж" - вспомнилась мне фраза Бурлюка. Действительно, какая-то бесперспективная глубина была в их жемчужно-серой оболочке со зрачком, казалось, неспособным устанавливаться на близлежащие предметы. Это да голова, ушедшая в плечи, сообщали ему крайне рассеянный вид, вызывавший озорное желание ткнуть его пальцем, ущипнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Ничего хорошего не вышло бы, так как аист не обрастал очками, чтобы на следующем этапе обратиться в фарсового немецкого профессора: его духовный профиль пластически тяготел совсем в другую сторону, к кобчику-Гору".
В "Неудачниках" С. Спасского:
И, как нахохленная птица,
Бывало, углублен и тих,
По-детски Хлебников глядится
В пространство замыслов своих.
Появление Хлебникова в "Канцоне" связано не столько с его черносотенными симпатиями, сколько с несостоявшейся дуэлью "председателя земного шара" с Мандельштамом. Именно в 1913 году. Русская литература немыслима без дуэли, хотя для ХХ века это явный пережиток. Историки литературы и мемуаристы молчат о несостоявшемся поединке двух "суперзвезд" Серебряного века, не пожелавшего и здесь отставать от века Золотого. Умолчание тем более странно, что свидетелей ссоры было предостаточно. Вызов был сделан на шумном многолюдном сборище литературно-артистической богемы - в кабаре "Бродячая собака". Немота свидетелей и последующих мемуаристов проистекает не из интимной деликатности предмета ссоры (задета честь дамы). Случившаяся четырьмя годами раньше дуэль Гумилева и Волошина из-за литературной мистификации (и, разумеется, дамы) породила романтическую легенду в испанском вкусе. В случае Мандельштама и Хлебникова умолчание возникает по иным причинам.
О случившемся в "Бродячей собаке" поведал на склоне лет Виктор Борисович Шкловский, да и то в частной беседе: "Это очень печальная история. Хлебников в "Бродячей собаке" прочел антисемитские стихи с обвинением евреев в употреблении христианской крови, там был Ющинский и цифра "13". Мандельштам сказал: "Я как еврей и русский оскорблен, и я вызываю вас. То, что вы сказали - негодяйство". И Мандельштам, и Хлебников, оба выдвинули меня в секунданты, но секундантов нужно два. Я пошел к Филонову, рассказал ему. Как-то тут же в квартире Хлебников оказался. Филонов говорит: "Я буду бить вас обоих (то есть Мандельштама и Хлебникова) покамест вы не помиритесь. Я не могу допустить, чтобы опять убивали Пушкина и вообще, все, что вы говорите - ничтожно". Я спросил: "А что не ничтожно?" - "Вот я хочу написать картину, которая сама бы держалась на стене, без гвоздя". Хлебников заинтересовался: "Ну и как?" - "Падает." - "А что ты делаешь?" - "Я, - говорит Филонов, - неделю не ем". - "Ну и что же?" - "Падает". Мы постарались их развести".
Запись в "Дневнике" Хлебникова: "30 или 31 ноября <1913>. <…> "Бродячая собака" прочел… Мандельштам заявил, что это относится к нему (выдумка) и что не знаком (скатертью дорога). Шкловский: Я не могу вас убить на дуэли, убили Пушкина, убили Лермонтова, и, ей, что это, скажут, в России обычай… я не могу быть Дантесом. Филонов изрекал мрачные намеки, отталкивающие грубостью и прямотой мысли" (V, 327). Текст "Дневника", в связи с деликатностью темы, был опубликован с купюрами, поэтому неизвестно, какое именно стихотворение прочитал Хлебников в "Бродячей собаке". Автограф "Дневника" разыскать не удалось (может быть, обнаружится в архиве Харджиева). Воспоминание Шкловского - очень олитературенная версия событий. У Хлебникова в записи (что резонно) полуеврей Шкловский и сам готов к дуэли (есть за что), только Дантесом быть не хочет. Похоже, что Хлебников прочитал "Па-люди". Поэт своеобразно рассказал о дуэли в 14 главе поэмы "Жуть лесная", предваряя свой рассказ призывом к высокому авторитету в "еврейском вопросе":
Хотя (Державина сюда!)
Река времен не терпит льда.
Я в настроеньи Святослава
Сюда вошел кудрями желтый.
Сказал согнутый грузом его нрава
Я самому себе: тяжел ты.
Число сословий я умножил,
Назвав людей духовной чернию;
И тем удобно потревожил
Досуг собрания вечерний.
А впрочем, впрочем взятки прочь,
Я к милосердию охочь.
Здесь чепуху, там мелют вздор,
Звенит прибор, блестит пробор.
Да, видя плащ простолюдина,
Не верят серому холсту,
Когда с угрозой господина
Вершками мерит он версту.
Его сияющие латы,
Порой блеснув через прореху,
Сулят отпор надежный смеху
И мщеньем требуют отплаты.
Так просто <он> <бесспорно> мой.
А утром, утром путь домой.
"Жуть лесная" была опубликована только в 1940 году, когда "река времен" поглотила и Хлебникова, и Мандельштама. Поэма начинается словами "О погреб памяти!" (Ахматова поставила их эпиграфом к "Поэме без героя"). Прямо неназываемые герои "Жути лесной" - посетители подвала "Бродячая собака", их имена шарадами вписаны в текст. Например, "О колос, падай! Падать сладко" - Хлеб - ников; "И по-немецки пел кулек: / Я есмь, я есмь, Я был" - Куль - бин (я есмь - ich bin). Писал Хлебников "Жуть лесную" в 1914 году, после того как мандельштамовское стихотворение "Отравлен хлеб…" (с "отпором" Хлебникову и Державину) было опубликовано. Этим мотивирован призыв "Державина сюда!", предваряющий рассказ о своем выступлении в "Бродячей собаке", куда вошел в настроении Святослава - то есть с грозным "Иду на вы!". Но время дуэли уже миновало, примирение состоялось, поэт уже "к милосердию охочь", признавая право на "отпор", "мщенье", "отплату" и даже на рыцарские латы за бывшим противником, тем, кто скрывается под "плащом простолюдина". (Сам Хлебников по материнской линии - дворянин, по отцовской - почетный гражданин Астрахани, родословной своей гордился и простолюдином себя не считал.) Фамилия Мандельштама должна, по Хлебникову, разлагаться "просто" (он трижды повторяет это слово), она и разыграна по-немецки: "плащ простолюдина", то есть плащ человека простого рода - Mann, Mantel + Stamm.
Дуэль не состоялась. У Шкловского все превратилось в литературный анекдот, он забыл, что рассказывал о падающей картине в двадцатые годы, правда, тогда картина падала у Малевича. Но для Мандельштама происшедшее было далеко не анекдотическим эпизодом. Именно в это время, в декабре 1913 года (вызов на дуэль - 30.XI.1913), рождаются строки:
Отравлен хлеб и воздух выпит.
Как трудно раны врачевать,
Иосиф, проданный в Египет,
Не мог сильнее тосковать!(I, 9 7)
Это непосредственный отклик на несостоявшийся поединок с Хлебниковым, которого Мандельштам чтил так, что однажды прервал себя в разговоре: "Я не могу говорить, потому что в соседней комнате молчит Хлебников". Однако в стихотворении не только собачья тоска и безысходность, но и врачевание сердечных ран и - через библейскую историю Иосифа - возможность вырваться из египетского плена оскорблений и обид. Поэты помирились.