Всего за 375 руб. Купить полную версию
Одним из основных является мотив насилия или готовности к нему. Ульриха избивают на улице. Однако и в самом Ульрихе подспудно таится страсть к насилию: он ищет перочинный нож, чтобы убить прусского промышленника Арнгейма. Кларисса требует у Ульриха убить своего женоподобного мужа Вальтера и одновременно испытывает готовность убить Ульриха, если тот не станет ее возлюбленным. И сестра Ульриха, Агата, готова убить собственного мужа, обращаясь за помощью к брату.
Готовность к преступлению, повторяющаяся в разных ситуациях, раскрывает в романе проявление таинственных сфер бессознательного. "...Вполне приличные люди с большим удовольствием, хотя, конечно, только в воображении, идут на преступления", – констатирует Ульрих.
Важную роль в романе играет убийца и сексуальный маньяк Моосбругер, воплощающий тему преступления, которая в многочисленных связях и соответствиях рождает аналогии и игру вариаций. Образ Моосбругера, олицетворяющий бессознательное, "вышедшее из берегов", был связан с важным для эпохи Музиля комплексом идей сознательного и бессознательного, ницшеанского "жизненного порыва" и сверхчеловека, преступающего черту. В резонерстве музилевских героев, следящих за судьбой Моосбругера, иронически обыгрываются и ницшеанский имморализм, и фрейдистские идеи. Кларисса, "поклонница" идей Ницше, видит в преступлении Моосбругера осуществление жизненного порыва, внутреннего зова глубин бессознательного. Мотив бессознательного обретает в романе различные формы подобий и соответствий.
Пляска душевнобольного Моосбругера, которая иногда длилась в течение нескольких дней, воплощает "невероятное и смертельно раскованное состояние", выливавшееся в акт изнасилования или убийства. Существо пляски сравнивается с невероятным наслаждением, испытываемым от снятия всех запре-
тов. Этот мотив получает неожиданное расширение за счет введения определения музыкальности, как черты, присущей убийцам. Музыка трактуется в рамках ницшеанской философии как воспроизведение иррациональных основ жизни. Экстатическое состояние предельного наслаждения, в которое музыка погружает Клариссу и Вальтера, порождает у Клариссы мощный импульс ассоциативного соответствия с состоянием убийства. Недаром она называет Моосбругера "музыкальным человеком".
Мотив бессознательного воплощает в романе могучие первоосновы жизни, определяющие бесконечную изменчивость человеческих поступков, невозможность их однозначного толкования. Музиль разделял жизнь на "рациоидное" и "нерациоидное". "Нерациоидное", в трактовке писателя, в отличие от фрейдистского детерминизма, – это то, что не может быть понято, уложено в прокрустово ложе формул и понятий. Поэтому Музиль стремился схватить "скользящую логику души" в бесконечных аналогиях и символических соответствиях. Этим обусловлено постоянное обыгрывание повторяющихся образов, предметов и явлений. Так, Моосбругер представляет, что каждая вещь и явление имеют резинку, которая мешает им вплотную приблизиться к другим и "проходить друг через друга", т.е. сделать то, что хочется, "и вот – этих резинок вдруг не стало". Это состояние у Моосбругера совпадает с его ощущениями в момент убийства. Образ резинки повторяется на совершенно другом уровне повестования – Агата и Ульрих у гроба отца: Агата внезапно снимает с ноги резиновую подвязку и кладет ее в гроб. В реалистическом плане повествования этот поступок мотивирован детскими воспоминаниями обоих; когда-то они любили хоронить в саду "часть себя" – "отстриженные ногти". В символическом плане повествования бесконечных подобий и вариаций снятая резиновая подвязка воплощает снятие всех запретов и вступление героев в кровосмесительную связь.
Таким же образом обыгрываются идеи и позиции героев. Значение каждого эпизода вписывается в общую полифонию романа, представляющего систему бесконечных отражений. Исходя из конкретного жизненного материала, Музиль выстраивает цепь аналогий и подобий вокруг актуальной для эпохи проблемы активности и бездействия, которая лейтмотивом проходит через весь роман. Так, промышленник Арнгейм считает, что мыслящий человек должен быть обязательно человеком действия. Эта позиция связана в романе с противопоставлением "прусской активности" и пассивности австрийского национального характера; генерал Штумм сообщает Ульриху, что главный пароль "параллельной акции" – действие. В салоне Диотимы, активистки "параллельной акции", всегда что-то происходит. Диотима, одержимая жаждой войти в историю, утверждает необходимость активной деятельности во имя сплочения многонационального государства. В романе многократно повторяется характеристика Австро-Венгерской империи как воплощения застывшей неподвижности. Разбросанные по всему произведению "мысли по поводу", иронически прокомментированные автором, сливаются в одну из главных тем романа: о вакууме идей в современном мире, о невозможности выбора позитивной активности и об ущербности бездействия. Бесконечная вариативность этих качеств и свойств, видоизменяясь и обретая новый смысл в различных ситуациях и позициях героев, олицетворяет универсальные черты эпохи.
Такая техника уподоблений и аналогий давала возможность Музилю вскрыть одну из основных структур (законов) бытия: через отштампованные в своей тягучей повторяемости свойства эпохи проглядывают вечные законы бытия. Музиль подчеркивал, что его интересуют не события, а "структуры".
Позиция главного героя, Ульриха, дистанцирована от каких-либо поступков, от какого-либо вмешательства в происходящее. Он постоянно ощущает невозможность свести к формулам и схемам нереализованные возможности. Должность секретаря "параллельной акции" обеспечивает ему доступ ко всем участникам этого действа. Но Ульрих только наблюдает, не желая реализоваться, т.е. придать какие-либо реальные формы своей жизни. Он подчеркивает, что хотел бы "жить гипотетически". Ульрих как "гипотетический герой" не заключен в тюрьму "профессии", "характера", "клишированного", стереотипного сознания. Он "человек без свойств". Авторская самопроекция, Ульрих осоз-
нает вечную изменчивость жизни, "смысл которой еще не открыт". Герой, не приемлющий ни одной из наличных позиций, является символическим воплощением разъятости жизни, лишенной цели и смысла, на несводимые в одно целое противоречия "рациоидного" и "нерациоидного", мира действительности и мира "инобытия". Утопия о "тысячелетнем царстве" олицетворяет в символической форме возможность синтеза этих противоречий. В ней, по замыслу Музиля, осуществляется достижение "иного бытия", т.е. гармония единства всех рациональных ("рациоидных") и эмоциональных ("нерациоидных") свойств человека. Мифологема "тысячелетнего царства", или "золотого века", существовавшая в различных мифах как символ некоего вневременного пространства, чаще всего "райского сада", соотносится с земным раем, являясь воплощением снятия любых противоречий и различий.
В центре музилевской утопии, нацеленной на отмену действительности, "ее свойств" – инцест, любовь Ульриха к родной сестре. В инцесте крайне заострена идея расторжения всех законов морали, всех табу и ограничений. Уединение брата и сестры, оборвавших все внешние связи и знакомства, несет двойную смысловую нагрузку. С одной стороны, это существование вдвоем, в одиночестве "райского сада", вызывает ассоциации с библейскими Адамом и Евой до грехопадения. Недаром любовь Ульриха и Агаты толкуется в романтическом понимании как томленье, ожиданье, порождая возвышенную вибрацию всех чувств: "Грезы любви для обоих ближе, чем физическое влечение". В этом состоянии "озарения" осуществляется утопическое слияние противоположностей в одно целое, Ульрих ощущает себя частицей Агаты: "Я знаю, что ты: мое себялюбие".
С другой стороны, миф о "тысячелетнем царстве", подпитываясь платоновским мифом о любви, о вожделенном слиянии двух половинок – "Они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и от бездействия, так как ничего не хотели делать порознь" (Платон) – вводит мотив двусмысленности, иронического обыгрывания возможности достижения "инобытия". Ульрих объясняет Агате, что "как раз при величай-
шей своей силе чувство бывает не самым уверенным", что "в величайшем счастье есть часто какая-то особенная боль".
Размышляя об истории Агаты и Ульриха, Музиль называет свой роман "ироническим романом воспитания", в котором происходит самоопровержение усилий писателя к синтезу, к гармоническому слиянию противоположностей. Аналогии у Музиля, пронизанные бесконечностью толкований, никогда не ведут к определенному смыслу. "Даже в любой аналогии, – говорит Ульрих, – есть какой-то остаток волшебства тождественности". Смысл жизни для писателя оставался загадкой и тайной, которую можно воплотить лишь в символической форме. ""Истина" – не кристалл, который можно сунуть в карман, а бесконечная жидкость, в которую погружаешься целиком". Отсутствие логических, причинных связей определяет открытость, недосказанность в бесконечной игре аналогий и уподоблений. Музилевское "двоемирие", основанное на синтезе логических и чувственных представлений, порождает ощущение неопределенной бесконечности возможностей.
Роман, над которым писатель трудился всю жизнь, остался незавершенным. Эта незавершенность является как бы знаковой чертой произведения, устремленного в бесконечность. Музиль создал форму романа, в которой эстетика аналогий и подобий определяет сплав различных стилистик. Многослойность художественного мира произведения адекватно воплощала главную идею: "Все, что мы делаем, только подобие". Роман "Человек без свойств" снискал писателю бессмертную славу.