Всего за 169.9 руб. Купить полную версию
Микаэла Бемиг, которую мы ознакомили с заметкой 1824 года, отмечает, кроме того, некоторое сходство тем, заданных импровизатору в парижском салоне и в повести. "Тема импровизации, – пишет она, – роковая женщина, губящая мужчин при помощи яда". Таким образом, количество деталей, сближающих заметку из номера "Вестника Европы" от 1824 года с пушкинской повестью таково, что оно вряд ли может быть сочтено случайным.
Помимо этой заметки существует еще одно никем (насколько нам известно) не отмеченное упоминание о Томмазо Сгриччи, относящееся к 1830 году. Как справедливо замечает Л. А. Степанов, "память Пушкина сохраняла годами зерна будущих сюжетов, примечательные поэтические подробности, имена и факты". "Нужно ли удивляться тому, – пишет далее автор статьи "Об источниках образа импровизатора…", – что едва ли не первое услышанное имя реального импровизатора с выдающимися способностями – Томассо Скриччи, восхищенное описание его искусства, а затем встреча со Скриччи через много лет в рассказе наблюдательной и умной Д. Ф. Фикельмон, новые сведения о нем в примечаниях Н. И. Надеждина к очерку "Итальянские импровизаторы" – все это могло создать в сознании поэта пластическую основу образа итальянца-импровизатора "Египетских ночей"".
В приведенный Л. А. Степановым перечень не вошла, несомненно, известная Пушкину, пятая статья "Размышлений и разборов" Катенина, которые в течение почти всего 1830 года публиковались в "Литературной газете". В финале этой статьи, посвященной итальянской литературе, Катенин пишет об импровизаторах, слышать которых ему не довелось, но с отдельными творениями их он оказался знаком. Среди них – "Гектор" "славного Сгриччи". Говорит о нем Катенин без восторга, но изумляясь самому феномену импровизации. Однако в данном случае, в отличие от заметки из "Вестника Европы", важна не оценка, а сам факт называния имени, уже образовавшего в творческой памяти Пушкина некий контекст, и очень четкая национальная маркированность импровизатора, вписанного в итальянскую литературу. Видимо, именно этот факт, оказавшийся важным для Пушкина во всех известных ему высказываниях о Сгриччи, позволил ему ввести в "Египетские ночи" не бросающийся в глаза, но последовательно выстроенный и, несомненно, значимый для него микросюжет, связанный территориально-временной прикрепленностью импровизатора.
Пушкин именует своего персонажа "итальянец", и это многократно повторенное именование вбирает в себя и, одновременно, замещает собой в тексте "Египетских ночей" его имя и характер его дарования и деятельности. Но, кроме того, Импровизатор идентифицируется автором как неаполитанец. Данный факт в тексте повести "Египетские ночи", как и в творчестве Пушкина в целом, семантически акцентуирован и неизбежно порождает спектр вполне определенных ассоциаций. Как мы уже говорили, в творческой памяти Пушкина периода работы над повестью "Египетские ночи" имя Сгриччи, по мнению Н. Каухчишвили, должно было или, как минимум, могло перекликаться с Неаполем, что повлекло за собой появление такого персонажа, как секретарь неаполитанского посольства. Какую именно тему он предложил импровизатору, читателю угадать не дано, но общий неаполитанский субтекст творчества Пушкина подсказывает, что это вполне могла быть "La primavera veduta da una prigione". Здесь важен неопределенный артикль, указывающий на то, что речь в этом случае идет не о какой-то определенной, но о любой в потенции возможной тюрьме. В такой формулировке данная тема могла возникнуть безотносительно к книге Сильвио Пеллико "Мои темницы" ("Le mie prigioni"), с которой ее обычно связывают комментаторы "Египетских ночей", но соотносительно с неаполитанскими событиями 1820 года, о которых поэт не раз упоминал в лирике и в набросках десятой главы романа "Евгений Онегин": "Но те в Неаполе шалят, // А та едва ли там воскреснет…" (II, 42), "Шаталась Австрия, Неаполь восставал…" (II, 176), "Тряслися грозно Пиренеи, // Волкан Неаполя пылал…" (V, 210).
Как показывают фрагменты десятой главы, и в начале 30-х годов для Пушкина остается важной тема восставшего Неаполя, а значит, вполне ожидаемо ее появление в близких по времени создания произведениях, к каковым принадлежит и повесть "Египетские ночи". Согласно точному наблюдению О. Б. Лебедевой, не всегда замечаемая читателями повести фраза: "У подъезда стояли жандармы", – весьма прозрачно намекает на политические нюансы, казалось бы, обычного светского раута, пусть и с необычной программой, то есть с выступлением импровизатора. "В функции корпуса жандармов, – пишет она, – никоим образом не входила охрана общественного порядка при массовых скоплениях публики, но, напротив, в них входил надзор за неблагонадежными и инакомыслящими. И если предположить наличие такового элемента среди присутствующих на выступлении импровизатора в гостиной княгини **, то им, скорее всего, окажется сам "неаполитанский художник"". Добавим к этому, что в начале повести об итальянце говорится: "Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе – за политического заговорщика <…>" (VI, 374). Поскольку выступление импровизатора происходит именно в обществе, заявленный в начале повести скрытый микросюжет и далее реализует свою логику, что оборачивается неизбежным появлением жандарма у подъезда дома княгини **.
Таким образом, Томмазо Сгриччи оказывается фигурой, к которой сводятся все, казалось бы, разрозненные, но соединившиеся в повести Пушкина начала: он блестящий импровизатор, итальянец, познакомивший неаполитанскую публику со своим творением о Клеопатре. И все это могло стать известно Пушкину из ряда источников, среди которых не последнее место занимают два, доселе в интересующем нас контексте не упоминавшиеся – заметка в "Вестнике Европы" за 1824 год и пятая статья "Размышлений и разборов" Катенина.
Финалы микросюжетов в романе Пушкина "Евгений Онегин"
В "Записях и выписках" М. Л. Гаспарова есть такой фрагмент: "Концовки горациевых од похожи на концовки русских песен – замирают и теряются в равновесии незаметности. Кто помнит до самого конца песню "По улице мостовой"? А от нее зависит смысл пушкинского "Зимнего вечера"".