Другие факты показывают, что изменение функционального различия языкового знака может происходить: а) без его звукового изменения, но сопровождаться дополнительными средствами знакового различия, о чем уже шла речь выше в связи с проблемой омонимии и полисемии; б) с его звуковым изменением: ср. хотя (деепричастие и союз), но только хоть (союз), долой (из дол в дат. пад.). Если эти случаи считать сомнительными с точки зрения первичности/вторичности звукового и функционального различия, то в общем плане можно утверждать, что изменение функционального различия знака так или иначе всегда связано и с изменением в плане выражения, в отличие от звуковых изменений, которые могут и не сопровождаться функциональным изменением. Особенно часто сопровождается звуковым изменением функциональное переосмысление знака по ассоциации с другими знаками: ср. др.-русск. съвѣдетель и совр. свидетель.
В итоге можно сделать следующий вывод: язык стремится к той или иной знаковой дифференциации функционального различия и к усилению ее отличительности, используя в определенных условиях соответствующие звуковые и другие средства.
Принцип оптимальной знаковой дифференциации языковых единиц часто проявляется в изменениях морфологической структуры слова:
1) В морфологическом переразложении (морфемной абсорбции), когда в результате функционального и/или фонетического изменения (в том числе функциональной утраты и потери продуктивности) морфема (часть морфемы) поглощается другой морфемой и тем самым образуется новый знак с новым означаемым либо увеличенный знак со "старым" означаемым: ср. горошина – горошинка (два суффикса: -ин- и -к-) и снег – снежинка, пыль – пылинка (один суффикс -инк- со значением малой величины вещества), не доехать и недоделать (префикс недо- в значении неполноты действия), создание (суффикс ний-из суффикса -н– и -ий-), учитель (суффикс -тель) и властитель (суффикс -итель). Таково было переразложение древних индоевропейских основ в пользу флексий в общеславянском языке, чем объясняется происхождение падежных флексий в древнерусском и современном русском языке. Впервые этот процесс был открыт И.А. Бодуэном де Куртенэ, который в "Заметке об изменяемости основ склонения, в особенности же их сокращении в пользу окончаний" назвал его "поголовным сокращением основ в пользу окончаний [Бодуэн де Куртенэ 1963, II]. Н.В. Крушевский несколько расширил этот закон и назвал его "стремлением последующих морфологических единиц поглотить единицы предшествующие" (см. его статью "К вопросу о гуне". Русский филологический вестник 1881, т. 5). Но общего объяснения этот процесс не получил в работах названных лингвистов.
Если учесть, что продуктом морфемной абсорбции являются новые или более усложненные корни, суффиксы, флексии, то можно полагать, что процесс переразложения отражает стремление языка дифференцировать "живое" коммуникативное означаемое и подкреплять эту дифференциацию изменением состава знака за счет поглощения смежного знака или его функционального изменения. Эти два процесса взаимодополняют друг друга: знаковая дифференциация при определенных возможностях стремится обрести и большую отличительность, которая может проявляться различным образом, и, наоборот, функциональное различие стремится к особому знаковому обозначению.
2) В морфологическом опрощении, когда в результате деэтимологизации, связанной с потерей семантической мотивированности, основа слова становится нечленимой и переходит в корень (ср. забыть, басня, облаком многие др.). Таким образом, при опрощении происходит.образование нового неделимого и усложненного знака. Тем самым особенности "живого" коммуникативного означаемого отражаются на неделимости знака, его специфике и отдельности. Опрощение – это, по сути, то же лерераз-ложение, только в пользу увеличения корня.
4.2. Принцип (9) мотивированности языковых знаков при их образовании
Язык, будучи средством общения, является тем самым и способом установления понимания между людьми. Понимание относится к коммуникативным процессам, оно предполагает воспроизведение партнером по коммуникации отдельных означаемых через одинаковое истолкование означающих. Критерием понимания служит совпадение у коммуникантов означаемых и означающих. Следовательно, путь к пониманию означаемого лежит всегда через означающее, в связи с чем встает вопрос о "качественном" характере означающего и его отношении к означаемому, или иначе – вопрос о мотивированности самого означающего.
4.2.1. К истории вопроса о мотивированности языковых знаков. Проблеме мотивированности языковых знаков посвящена огромная литература. Теоретическое языкознание уже в своих истоках возникло в связи с обсуждением этой проблемы. Человечество давно интересовалось природой языковых знаков и причиной их разнообразия. Античные философы, освободившись от мифологического представления о неразрывной связи имени и вещи (отсюда вера в силу заговора, табу) и отделив имя от вещи, впервые поставили вопрос о происхождении имени: одни полагали и доказывали, что имя установилось "по природе" (теория "фюсей"), т.е. порождено самой вещью, являясь врожденным; другие, напротив, считали и доказывали, что имена были установлены людьми по согласию, обычаю, "закону", поэтому они условны, даже случайны (теория "тесей"). Сущность этого спора и приводимые доказательства в пользу той и другой точки зрения хорошо отразил Платон в своем сочинении-диалоге "Кратил", в котором он выступает под именем Сократа и высказывает свое мнение по поводу характера связи между именем . и вещью. К сторонникам "природной" теории (с рядом ее вариантов) относились Кратил (IV в. до н.э.), стоики (III в. до н.э.: Зенон, Хрисипп и др.). К сторонникам противоположной точки зрения – Демокрит (V в. до н.э.), софисты (V в. до н.э.: Протагор, Платон), Аристотель (IV в. до н.э.). Следует специально уточнить первую точку зрения: ее представители были против прямого отождествления имени и вещи и видели в слове подобие именуемому предмету, т.е. признавали наличие в нем иконического знака, но только у первичных, непроизводных слов, отделяя их от производных слов, в которых видели "идею слова", "образ слова", что в дальнейшем стало называться внутренней формой слова.
В целом сторонники "природной" теории слова усматривали в звуковой структуре слова тот или иной мотивированный характер, оправданный символизм (не только звукоподражательный), указывающий на особенность вещи или восприятия ее (двигательный, приятный, неприятный и т.д.) и основанный на том или другом сходстве или смежности имени и вещи. Так у стоиков впервые возникла "этимология" слов (букв, "учение об истинном значении"). Сторонники второй точки зрения приводили примеры омонимии, полисемии, синонимии в доказательство отсутствия связи между звуковым составом слова и его значением.
Спор о происхождении языковых знаков был продолжен в средние века и в эпоху Возрождения, но уже в несколько других теориях ("общественного договора", "лепетных слов", "междометных слов"). В XIX в. интересные мысли по этому поводу были высказаны В. Гумбольдтом, который отрицательно относился к идее "договора", "намеренного изобретения": "Кажется совершенно очевидным, что существует связь между звуком и его значением; но характер этой связи редко удается описать достаточно полно, часто о нем можно лишь догадываться, а в большинстве случаев мы не имеем о нем никакого представления" [Гумбольдт 1984: 92]. Тем не менее он выделил три способа обозначения понятий:
1) "Первый способ заключается в непосредственном подражании, когда звук, издаваемый предметом, имитируется в слове настолько, насколько членораздельные звуки в состоянии передать нечленораздельное. Этот способ обозначения как бы живописный: подобно картине, изображающей зрительный образ предмета, язык воссоздает его слуховой образ. Подражать при этом всегда приходится нечленораздельным звукам, поэтому артикуляция как бы вступает в противоречие со способом обозначения понятий, и в зависимости от того, насколько энергично вмешивается в этот спор природа артикуляции, в звуке либо остается слишком много нечленораздельного, либо же он изменяется до неузнаваемости. Поэтому, если этот способ и находит какое-то применение в языке, то он всегда не лишен некоторой грубости; он редко бывает представлен при наличии сильного и правильного языкового сознания и постепенно утрачивается в ходе развития и совершенствования языка" [Там же: 93].