Применительно к партийной линии, однако, в таком определении заключался, безусловно, обидный смысл. Поэтому вслух об этом говорить не полагалось. Тем более что углы изломов бывали порой весьма крутые, а отрезки, где линия ломалась, - предельно короткие. Пяти лет не прошло с тех пор, как генеральная линия определялась репликой Сталина: "Крови Бухарина требуете? Не дадим вам его крови, так и знайте" (по слухам, вождь даже выразился так: "Нашего Бухарчика мы вам не отдадим!"), и вот уже "Бухарчика" и его единомышленников клянут последними словами, обвиняя в антипартийном "правом уклоне".
Все это, конечно, сразу же находило отражение в устном народном творчестве.
Остряки говорили, что генеральную линию партии можно изобразить в виде пятиконечной звезды: то правый уклон, то левый, то - "великий перелом", а то - "великий перегиб".
Были и анекдоты. Например, такой:
► Вопрос анкеты:
- Были ли у вас колебания в проведении линии партии?
Ответ:
- Колебался вместе с линией.
Или вот - такая загадка:
► - Может ли змея сломать себе хребет?
Ответ:
- Да, если она будет ползти, следуя генеральной линии нашей партии.
Готовы выполнить любое задание партии и правительства
Это была не уставная, но распространенная (еще со времен спасения челюскинцев) формула, заключающая воинский рапорт о выполнении какого-либо боевого или просто трудного, опасного задания. В официальный новояз вошла во время первых космических полетов: вернувшиеся на Землю космонавты рапортовали:
► - Готовы выполнить любое задание Советского правительства и Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.
В середине 60-х возник и стал популярен такой иронический перифраз этого рапорта:
► - Готовы выполнить любое задание любого правительства и любого Центрального Комитета!
Эта глумливая, ерническая формула родилась в ответ на "нештатную" ситуацию, в которую попали космонавты, вернувшиеся из полета в середине ноября 1964 года.
За несколько дней до приземления с ними говорил по радиотелефону и поздравлял с удачным полетом тогдашний Председатель Совета министров и Первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев. (Хорошо помню опубликованную тогда в печати его реплику: "Здесь рядом со мной товарищ Микоян, он рвет у меня трубку!")
А когда космонавты вернулись на Землю, им пришлось рапортовать уже другому Предсовмина и другому Первому секретарю: Хрущева к этому времени успели отправить в отставку.
Гражданское мужество
Проявление гражданского мужества - в советском понимании этого слитного словосочетания - состояло в том, чтобы разоблачить, ошельмовать, осудить себя, какое-нибудь свое неаккуратное высказывание или неосторожный поступок.
Наглядным выражением этой парадоксальной ситуации может служить одно - особенно ярко запечатлевшееся в моей памяти - зрительное впечатление.
В середине 60-х Евтушенко опубликовал на Западе свою "Автобиографию", и это стало поводом для очередного политического скандала. Насколько я помню, никакой крамолы в этой "Автобиографии" не было. С упоением автор рассказывал там о многочисленных своих победах - в жизни и в искусстве. Но главным образом почему-то - в физкультуре и спорте.
Был там, например, замечательный рассказ о том, как в юности, играя в футбол, он, стоя вратарем, забил гол прямо из своих ворот в ворота противника, послав мяч через все поле.
Запомнилась еще такая душераздирающая история.
Гостя у Федерико Феллини и Жюльетты Мазины, отправился он на рассвете купаться. Заплыл - по обыкновению - далеко в море. А когда стал возвращаться, вдруг началась у него судорога - свело ногу. И он стал тонуть. Никакого страха, однако, он при этом не испытывал. Было только чувство некоторой неловкости от того, что, утонув, он причинит тем самым некоторые неприятности своим друзьям - Федерико и Жюльетте. Именно эта мысль побудила его отчаянно бороться за свою жизнь. И он вспомнил, что в плавках, в специальном карманчике, у него, как у всякого опытного пловца, была припрятана иголка - специально на такой вот случай. Достав иголку, он воткнул ее себе в ногу, судорога прошла, и он благополучно выплыл на берег. Федерико и Жюльетта так и не узнали, какой опасности подвергалась их репутация гостеприимных хозяев.
Именно из таких вот историй, напоминающих не столько даже россказни Хлестакова, сколько рассказы барона Мюнхгаузена, и состояла эта "Автобиография".
Скандал тем не менее разразился большой. Крамола - с точки зрения начальства - состояла не в содержании неразрешенного произведения, а в самом факте его опубликования. И поэту пришлось каяться, признавать ошибки, разоружаться, как тогда говорили, перед партией.
"Разоружение" происходило в большом зале Центрального дома литераторов. Зал был полон. Были среди зрителей и сочувствующие поэту, были и злорадствующие. А поэт, стоя на трибуне, держал речь.
Наблюдая это зрелище, я подумал, что, если бы снять все это на кинопленку и показать потом на экране немой фильм, зрителям этого фильма представилась бы картина, не имеющая ничего общего с тем, что происходило в натуре. Они увидели бы на трибуне - агитатора, горлана, главаря. С вдохновенным лицом, потрясая сжатым кулаком, он выкрикивал что-то гневное и патетическое. Это был пламенный трибун, готовый идти за свои убеждения на костер, как какой-нибудь Джордано Бруно.
Но если бы под эту неозвученную пленку подложили фонограмму и немой фильм стал звуковым, изумленные зрители услышали бы:
- Мое позорное легкомыслие!
Д
Дефицит
Вообще-то слово это имеет два значения. Первое - превышение расходов над доходами, то есть убыток. И второе - недостача, нехватка чего-либо.
Но в советском новоязе оно обрело еще одно, третье значение, если и не вытеснившее окончательно первые два, то - это уж точно! - сильно их потеснившее. Во всяком случае, в повседневной речи оно употреблялось именно в этом, советском значении.
Дефицит ("дюфсит", как произносил это слово любимый народом персонаж Аркадия Райкина) это значило - дефицитный, трудно доставаемый товар. Чаще даже - товар, добытый не совсем обычным, обходным, сложным, а иногда и не вполне законным путем (по блату, из-под прилавка, "я - тебе, ты - мне").
Этот самый "дюфсит" в советские времена был не каким-нибудь там эпизодическим явлением, а, как выразился однажды - совсем, правда, по другому поводу - наш вождь, отец и учитель, постоянно действующим фактором.
Постоянным-то постоянным, но в то же время не стоящим на месте, развивающимся. То есть по мере дальнейшего - поступательного, как тогда говорили, - движения советского общества к сияющим вершинам, товаров становилось все меньше, а "дюфсита" все больше. И эту тенденцию отразил язык.
В 30-е годы родилось у нас слово "авоська". Это была такая плетеная нитяная сумочка, которую можно было сунуть в карман - на авось, то есть на всякий случай: вдруг что-нибудь выбросят, или будут давать, или что-нибудь удастся достать.
Все эти словечки привычного нашего советского лексикона вовсе не были метафорами. Ведь все необходимое для жизни советские люди не покупали, а именно доставали. И весь этот самый дефицит (а дефицитом у нас было всё) не продавали, а именно давали. И не постоянно, не всегда, а от случая к случаю, выбрасывали. И оказаться в нужный час в нужном месте, когда такой вот "дюфсит" вдруг выбросили, всякий раз бывало большим везением, редкой удачей.
Забыть не могу восторженного сияния в глазах моей тещи, вернувшейся после какого-то очередного похода за продуктами и радостно возгласившей - прямо с порога:
- Масло выбросили!
Прочно вошедшие в наш быт словечки, отражавшие эту уродливую ситуацию, не раз становились поводом для всевозможных острот, каламбуров, анекдотов. Рассказывали, например, что сами слышали, как продавщица в магазине кричала кассирше:
- Кончай выбивать языки! Выбивай яйца!
Так что юмор и тут нас не покинул.
Вернемся, однако, к слову "авоська", родившемуся на свет, как уже было сказано, в 30-е годы.
Я еще помню времена, когда это слово несло в себе некий аромат новизны. Над ним еще смеялись, как над проявлением неиссякаемого народного юмора. Но со временем этот оттенок стерся: слово стало просто названием предмета, и этимологическая связь его со старым русским народным шиболетом, как определил словечко "авось" Пушкин, стала незаметной.
Однако, по мере того как надежды на то, что и что-нибудь будут давать, или выбросят, или удастся достать, становились все более призрачными, неиссякаемый творческий дух народа-языкотворца вновь обратился на ту же плетеную нитяную сумочку, которую в соответствии с изменившейся ситуацией теперь стали называть уже не авоськой, а напраской или нихераськой. (Был и вариант для дам - нифигаська.)