* * *
Однажды я заговорил на эту тему с Борисом Слуцким. Он был старше меня на восемь лет: в 37-м мне было десять лет, а ему - восемнадцать.
Я тоже помнил этот приглушенный, шелестящий шепоток: "Слыхали?.. И этот тоже…" И неизменно следующее за этим: "Расстрел". Или: "К расстрелу".
Но мне - повторяю - было тогда всего-навсего десять лет, и хотя мы, мальчишки, постоянно слышали тогда от взрослых эти вполголоса произносившиеся слова (всякий раз в сочетании с какой-нибудь новой фамилией: Тухачевский… Егоров… Блюхер…), на нас они не производили такого жуткого впечатления, как на взрослых. Так, во всяком случае, мне казалось, когда я вспоминал об этом уже в иные, "вегетарианские" времена.
- Мы повторяли эти слова вслед за взрослыми, - рассказывал я Борису, - но страшный их смысл понимали слабо. Ну, а уж о том, правда это или неправда, - и вовсе не задумывались. А вы?
- Вас интересует, верил ли я тогда, что Тухачевский и Блюхер - враги народа? - спросил он.
- Да нет, - сказал я. - Я не про это. Меня интересует, как звучали тогда для вас эти слова. Какие чувства они у вас вызывали. Гнев? Ненависть к предателям? Или ужас? Страх, что тень этого жуткого словосочетания, не дай бог, ляжет и на кого-нибудь из вас?
- Да вы что? - засмеялся Борис. - Каждый вечер, возвращаясь домой, в общежитие, где мы жили, тот, кто приходил последним, неизменно произносил одну и ту же ритуальную фразу: "Враги народа сильно навоняли". И с треском распахивал форточку.
Всё для человека
Слегка сокращенная и перефразированная цитата из "Программы КПСС", принятой в 1961 году на XXII съезде КПСС. Полностью она звучала так: "Всё во имя человека, всё для блага человека".
Лицемерие этой расхожей формулы сразу нашло отражение в песне, которую сочинил (так, во всяком случае, тогда говорили: автор по понятным причинам на своем авторстве не настаивал) Зиновий Паперный.
Музыкальной основой для сочиненного им текста стал, с одной стороны, похоронный марш Шопена, а с другой - старая хулиганская песенка:
По блату, по блату
Дала сестренка брату,
А он ее по блату
В родильную палату.
На мотив шопеновского похоронного марша - печально, торжественно - звучала дважды повторенная фраза:
В сельском хозяйстве опять большой подъем…
А за ней - на разухабистый мотивчик "по блату, по блату…" - следовал припев:
Полвека, полвека,
И всё для человека!
Был на эту тему и анекдот.
► Чукча побывал в Москве и, вернувшись домой, рассказывает:
- Всё для человека… Всё для человека… И чукча видел этого человека…
Человека, которого видел чукча, звали Леонид Ильич Брежнев.
В последние годы своего царствования он казался нам выжившим из ума стариком, который, как любил говорить один мой приятель, уже сосет рукав. Этому представлению весьма способствовала постоянная каша во рту у генсека.
На самом деле, однако, даже и в эту, закатную пору своего физического и политического бытия Леонид Ильич был в полном разуме, а нередко даже выказывал и подлинное остроумие. Вот, например, что рассказал мне один мой приятель, как говорится, приближенный к сферам.
Дело было в Якутии. В столице республики, которую генсек осчастливил своим прибытием, местное начальство устроило для него и для его свиты сверх официального еще и неофициальный прием. Такой, что ли, товарищеский ужин. И там был приготовлен для высокого гостя один весьма пикантный сюрприз. На стол подали огромную зажаренную - или запеченную в духовке - индюшку. Хозяин пира, ловко разрезав птицу, извлек из ее недр увесистое яйцо из чистого золота и с улыбкой поднес его "дорогому Леониду Ильичу". (Любовь генсека к дорогим подаркам ни для кого не была тайной.)
Благосклонно приняв этот скромный дар, Леонид Ильич улыбнулся и сказал:
- А что, алмазы у вас уже кончились?
Великий русский народ
10 декабря 1939 года московская школьница Нина Костерина побывала в Третьяковской галерее, на выставке русской исторической живописи. На другой день она записала у себя в дневнике:
► Вчера, когда я после осмотра выставки шла домой через центр, по Красной площади, мимо Кремля, Лобного места, храма Василия Блаженного, - я вдруг почувствовала какую-то глубокую внутреннюю связь с теми картинами, которые были на выставке. Я - русская. Вначале испугалась - не шовинистические ли струны загудели во мне? Нет, я чужда шовинизму, но в то же время я - русская. Я смотрела на изумительные скульптуры Петра и Грозного Антокольского, и чувство гордости овладело мной - это люди русские. А Репина - "Запорожцы"?! А "Русские в Альпах" Коцебу?! А Айвазовский - "Чесменский бой", Суриков - "Боярыня Морозова", "Утро стрелецкой казни" - это русская история, история моих предков…
Запись очень личная. В подлинности и искренности чувства, охватившего мою (почти) сверстницу, у меня нет и тени сомнения. Но остановись Нина перед скульптурами Петра и Ивана всего какими-нибудь пятью годами раньше, эти же самые скульптуры вызвали бы у нее совсем иные чувства. Вряд ли она подумала бы с гордостью - "это люди русские". Глядя на "Утро стрелецкой казни", скорее всего вспомнила бы, с какой жестокостью подавляли цари народные восстания. Увидав репинских "Бурлаков на Волге", с горечью подумала бы о том, как угнетали буржуи рабочий класс в проклятое царское время, а также, наверно, вспомнила бы о несчастных китайских кули, жизнь которых и сейчас так же тяжела и ужасна, как в репинские времена у нас была жизнь бурлаков.
Так было бы, остановись Нина перед этими картинами и скульптурами в 1928-м, и в 1932-м, и даже в 1935-м. А вот в 1939-м те же картины вызвали у нее совсем другие чувства и совсем другие мысли.
Нина чувствует, что это новое ее сознание находится в некотором противоречии с прежним, таким еще недавним. Но чувство это - мимолетно: "Вначале испугалась - не шовинистические ли струны загудели во мне?" Что-то в этом новом, вдруг возникшем у нее чувстве все-таки ее смущает. Но смущение это какое-то неясное, смутное. И она на нем не задерживается - сразу его от себя отбрасывает: "Нет, я чужда шовинизму…"
А между тем испугалась она не зря.
* * *
Наш сосед по коммуналке - Иван Иванович Рощин, старый большевик, бравший в семнадцатом Зимний, потерявший на Гражданской ногу, окончивший потом не то ком-, не то промакадемию, а теперь возглавлявший какой-то важный главк (то ли Главсоль, то ли Главхлеб, а может быть, как иронизировал по этому поводу мой отец, - Главспички; соль этой его иронии состояла в том, что раньше, при царе-батюшке, никаких "Главспичек" не было, а спички были. И зажигались они легко, с первой попытки. Теперь же, когда "Главспички" есть, коробок спичек купить не так-то просто; а если это и удается, то загорается эта советская спичка в лучшем случае лишь с третьей попытки: у одной ломается палочка, у другой отлетает головка и только третья, если повезет, может быть, даст слабое, ненадежное, мгновенно гаснущее пламя), - так вот, этот Иван Иванович в 1945 году, когда Сталин произнес свой знаменитый тост за русский народ, счастлив был беспредельно. И ликования своего по этому поводу не скрывал. Подумав (точь-в-точь как Нина Костерина) уж не шовинистические ли струны вдруг загудели в сердце старого большевика, я спросил его, чему он так радуется. И даже, кажется, пробормотал что-то в том духе, что воевали ведь все, а не только русские. Зачем же, мол, противопоставлять один народ всем другим народам многонационального нашего отечества?
Иван Иванович вздохнул - но не горько, а как-то облегченно, - улыбнулся еще раз своей счастливой улыбкой и сказал:
- Эх, милый!.. Знал бы ты, как мы жили!.. Ведь я двадцать лет боялся сказать, что я русский!..
Насчет двадцати лет это он, положим, преувеличил. Задолго до того знаменитого тоста можно было уже не бояться. Но социальный опыт у Ивана Ивановича, видать, был не такой, как у меня. И не такой, как у Нины Костериной. И в 39-м, и уж тем более в 41-м он мог, конечно, сказать, что он русский. Вполне мог. Но - боялся. И даже когда давно можно было уже не бояться - все-таки робел. Робел, как Иван Бровкин у Алексея Николаевича Толстого, - не умом, а поротой задницей.
В отличие от меня и моей почти сверстницы Нины Иван Иванович хорошо помнил времена, когда слово "русский" было чуть ли не синонимом слова "белогвардеец". На политическом жаргоне его молодости слова "Я - русский" звучали примерно так же, как если бы он сказал: "Я - за единую и неделимую Россию". А произнести вслух такое в те времена мог разве что какой-нибудь деникинский офицер.