VIII
Но от Петера так легко не отделаешься.
Уже ранним утром следующего дня в нашу дверь постучала Николь и сказала, что звонят monsieur или та-dame Сундман. Поскольку Леннарт брился, пришлось мне ринуться по лестницам вниз.
- Могу я пригласить тебя с Леннартом и еще эту Еву сегодня на обед? - услышала я энергичный голос Петера.
Леннарт и я были бедны, Ева тоже. В Париже мы состояли на полном пансионе, pension complete, в отеле и ежедневно ели скромную еду по скромной цене в скромной маленькой столовой среди скромных студентов. Наша ресторанная жизнь ограничивалась в основном чашкой кофе или стаканом пива по вечерам или каким-нибудь аперитивом, когда наступало время пить аперитив и мы хотели где-нибудь посидеть, наблюдая народную жизнь. Принять великодушное предложение Петера было заманчиво, но меня беспокоило, что на такую роскошь, как приглашение на обед, его подвигло лишь отвращение к одиночеству.
- Не надо, Петер, - сказала я. - Это стоит так дорого, и после обеда ты раскаешься.
- Послушай-ка, малышка, - ответил Петер, - я сообщу тебе доверительно одну вещь. Продавать типографские станки - более выгодно, чем думают люди.
И тогда я сказала:
- Хорошо, спасибо, пойду спрошу у Леннарта.
- И у этой Евы тоже, - добавил Петер.
- И у этой Евы тоже, - повторила я.
- Я зайду за вами в два часа, - пообещал Петер.
А я подумала, что это довольно удобное время, поскольку во всем Париже никто не подает обед до семи часов вечера.
Петер явился ровно в два часа, но "эта Ева" исчезла. Анри Бертран, тот, с бархатными глазами, во время каждой трапезы, сидя за столиком рядом с нашим, до сих пор просто пожирал ее глазами. Но, к удивлению Евы, не делал никаких шагов к сближению. Он говорил только bon jour и bon soir, точь-в-точь как все остальные студенты. Но именно в этот день за ленчем ему представился счастливый случай, когда они с Евой одновременно встали и стали искать мешочки с салфетками.
- Он покажет мне Сорбонну, - объяснила нам потом Ева. - Конечно, это не то, что я имею в виду, говоря о мечтаниях под звездами. Но Сорбонна - она Сорбонна и есть, надеюсь Петер Печатник это понимает.
Петер, пожалуй, испытал легкое разочарование, но он и. виду не показал, а мило отправился с Леннартом и со мной в Músee Carnavalet и на Place des Vosges. А потом, вернувшись после экскурсии, мы снова обнаружили Еву в отеле.
Я вошла в ее номер. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.
- Весело было в Музее Carnavalet? - спросила она.
- Я видела место, где сидела мадам де Севинье, когда писала свои чудесные письма, - ответила я. - И еще кровать, на которой скончался Виктор Гюго. А ты, что довелось пережить тебе?
- Анри считает, что у меня красивые глаза и красивые волосы, - мечтательно сообщила Ева. - А в Ecole de Medecine у них тоже есть музей со множеством отрубленных голов преступников, которые там хранятся.
- Ты видела их?! - в ужасе спросила я.
- Слава Богу, нет, - ответила Ева. - Но Анри говорил, что они там есть. А еще он говорил, что у меня красивые глаза! И волосы!
О мадам де Севинье я больше рассказывать не стала.
Мы взяли такси и поехали все вчетвером наверх, на Монмартр, где Петер решил пообедать с нами. Он утверждал, что устал от странствий среди революционных воспоминаний Парижа, и наотрез отказался ехать в метро, которое для нас с Леннартом и Евой служило надежным средством передвижения.
В первые дни Ева ужасно боялась заблудиться в подземных лабиринтах метро, но Леннарт заверил ее, что даже городские идиоты из ее родного Омоля не смогли бы выбрать неправильный путь благодаря таким четким указателям, которые существуют в парижском метро. И мы быстро поняли, что это великолепное сооружение, с помощью которого можно быстро передвигаться из одного конца города в другой. Там были вагоны первого и второго класса. Ева утверждала, что, насколько она могла выяснить, разница состоит только в том, что во втором классе запрещается курить и плеваться, а в первом классе - только курить.
- Когда я почувствую, что мне надо плюнуть, я прогуляюсь в первый класс, - сказала Ева, - но ездить буду и дальше во втором.
Петер же вообще не хотел пользоваться метро.
- Мы прошли много миль пешком, - пожалуй, для музеев это хорошо, если только ты неутомим и вообще совсем другой человек, - сказал он, бросая обвиняющий взгляд на Леннарта.
Мы взяли такси. Но приехали мы достаточно рано, и я предложила остановиться возле Монмартрского кладбища.
- Я не была еще ни на одном кладбище в Париже, - сказала я.
Петер покачал головой.
- Большое удовольствие! - усмехнулся он. - Ты приехала из Стокгольма в Париж, чтобы ходить на кладбища?
- Я хочу видеть могилу Дамы с камелиями, - сказала я.
Он еще раз покачал головой и сказал:
- Она ведь умерла.
- Да, как и большинство тех, кто лежит на кладбище! - ответила я и вылезла из машины.
Милая Альфонсина Плесси! На ее могиле, хотя она и умерла более ста лет тому назад, лежат свежие цветы! Их нет на могиле Стендаля или мадам Рекамье, да и на могиле любой другой знаменитости, которая покоится здесь. Но ведь они и стали знамениты не по причине своей любви.
- "Ici repose Alphonsine Plessis, nee le 15 janvier 1824, decedee le 3 fevrier 1847. De profundis…" - прочитал Леннарт. - Боже мой! Ей было не больше двадцати трех лет, когда она умерла!
- Подумать только, как чудесно, - сказала я, - умереть такой молодой и прекрасной, вечно оплакиваемой грядущими поколениями!
Леннарт печально посмотрел на меня и сказал:
- Ей было столько же лет, сколько тебе.
Он продолжал размышлять о судьбе Дамы с камелиями, пока мы медленно плелись по крутым склонам холмов к Place du Tertre.
- Признайся, грустно думать обо всех прекрасных женщинах, которых больше нет на свете! - обратился он к Петеру.
- Да, но и теперь есть еще немало красоток, - утешил его Петер.
- Ты не понимаешь, что я имею в виду, - сказал Леннарт. - Если у тебя есть красивая роза и она увядает, то ты можешь взять другую такую же красивую розу. Красивая картина продолжает оставаться красивой картиной, а красивая скульптура есть и останется красивой скульптурой. Но когда умирает красивая женщина, то она умирает навечно, и никто не может заменить ее. Конечно, и после нее могут появляться красавицы, такие же красивые или, возможно, еще более красивые, но ни одной точно такой же, как она, не будет. И можно печалиться оттого, что так никогда и не увидел ее!
- О ком ты? О Даме с камелиями? - спросила я.
- Я говорю обо всех прекрасных женщинах, что жили на свете со дня сотворения мира, - ответил Леннарт.