- Вы знаете, это ужасно, что делается: нас совсем оттеснили!.. Мама страшно волнуется. Александр - в городе: его не отпустили... Я так обрадовалась, когда вас увидела... может быть...
- Увы!.. - сказал прапорщик с неловкой улыбкой, которая должна была обозначать одновременно и отказ, и сожаление, - если бы на полчаса, только на полчаса раньше!.. А теперь... денщика я командировал в город, а сам... мы сейчас... меня вызывают в штаб...
Оба они старались не смотреть друг на друга. Долго молчали и обоим было как-то неловко расстаться.
- Боже мой... боже мой!.. Что же делать?! - словно про себя говорила она.
- Холодно! - сказал прапорщик, передернувшись, и пояснил для чего-то, как будто она не видела: - Я ведь в одной гимнастерке к вам выскочил... Ну, прощайте! - сказал он, беря ее руку и на этот раз целуя выше перчатки. - Надеюсь увидеть вас во Владивостоке, - и, не дожидаясь даже, когда она уйдет, он повернулся к ней спиной и, ухватившись за скобку косяка, легко прыгнул в теплушку...
Женщина постояла еще немного и пошла по направлению к станции.
Низко (вот-вот, кажется, заденешь головой) висят над перроном огромные станционные часы. Большая стрелка, похожая на меч, долго остается на месте и вдруг делает прыжок.
Два офицера стоят, прислонившись к стене вокзала, и смотрят спокойно, как мечутся по перрону люди. Один из них, помоложе, говорит:
- Знаешь, странно все-таки делается: ведь вот за то время, пока эта стрелка едва-едва успела оползти циферблат, фронт откатился еще на шестьдесят верст!.. Ты сводку читал?
- Да, - говорит другой, не склонный, видимо, к философствованию. - Бегут...
Мимо них с шумом и звяканьем проходят два анненковца, волоча длинные шашки. На рукавах у них - череп и скрещенные кости.
- Денатурат! - громко говорит старший из офицеров - кавалерист, судя по шпорам и длиннополой шинели с разрезом от самого пояса. Собеседник не понимает его, и тогда он глазами показывает на мрачную эмблему анненковцев. Оба хохочут.
Один из анненковцев оглядывается, но, должно быть, они очень спешат, потому что оба скрываются в вокзале.
- Тоже, поди, думают, что - кавалерия! - не унимается офицер. Не кавалерия, по-моему, а цыганская свадьба... Пришли бы они к нам в русско-чешский, мы бы их поучили!..
Станция, словно шелухой семечек, засорена народом и скарбом. А "ветка" каждые двадцать минут привозит из города все новых и новых людей. Рядом с веткой от самого города протянулся обоз с беженской рухлядью.
На восток от вокзала далеко раскинулся выросший за каких-нибудь две недели город теплушек. Когда-то вся Русь была кондовая, избяная, а после - пришел четырнадцатый год, и сделалась вагонная, теплушечная.
Здесь, впрочем, и в теплушках чувствуют себя прочно, оседло. На первых двух-трех линиях заметно еще некоторое движение: приходят и уходят поезда, бичуют воздух маневровые паровозы, звякают тарелки буферов. А дальше, как, впрочем, и полагается на окраинных улицах города, движение чуть заметно и, наконец, совсем затихает. Колеса на четверть засыпаны снегом. Чуть не у каждой теплушки - труба, из трубы идет дым. Белеют повсюду переплеты заново сделанных дверей и рам. Идет заготовка дров. У большинства теплушек до самой земли - прочные лесенки, можно даже посидеть на крылечке. Пожалуй, если здраво рассуждать, то колеса в этом городе давно уже лишние. Без них можно было бы завалинки сделать, из снега хотя бы: а го все-таки, как ни обивай изнутри теплушку коврами и кошмами, а снизу-то поддувает. Однако, где там! Хоть и крепко, по-домашнему, все устроились - а в колеса все-таки верят, верят во Владивосток и Иркутск. Поэтому каждый день квартальный надзиратель, упорно именуемый, однако, комендантом эшелона, ходит к коменданту станции узнавать, скоро ли их квартал тронется в Иркутск.
И случается, что нехотя-нехотя подойдет к такому кварталу какой-нибудь старичок-паровоз, тихонько покрякивая, толканет, слоено силенку пробует, повозится там чего-то и глядишь - потащил ведь со скрипом и стоном застоявшиеся теплушки! Поплыли лесенки, срезая по дороге кучи снега... И подымается суматоха! Ликвидируются дровяные заготовки. Сбегаются отовсюду жители, видевшие, как стронулись их дома, и выскакивают на крылечко встревоженные женщины, у которых мужчины - эти извечные добытчики всякой снеди и топлива - странствуют в это время где-нибудь по вокзалу, а то и в городе. Лица женщин выражают мучительные переживания: остаться с ним или уехать с вещами?!..
Так бывало с каждым эшелоном и не однажды. И каждый раз кончалось, что состав только загоняли еще дальше, чтобы освободить путь для военных эшелонов. Наконец, все к этому очень привыкли и не только безбоязненно стали уходить на вокзал, но многие даже и ночевали-то в городе. Явилась уверенность, что положение устойчивое. Некоторые предлагали даже перенумеровать по-городскому все теплушки, а на головных и хвостовых прибить дощечки с наименованием улиц: Лермонтовская, примерно, Потанинская, Адмиральская. Сплетни, кумовство и заимодавство накрепко связали между собою отдельные теплушки и эшелоны...
Был, однако, в самом "устойчивом" углу этого юрода один эшелон, по-видимому, военный, с которым не только не удалось завязать какие-либо отношения, но к которому даже приблизиться было нельзя, потому что по обе стороны - по два часовых. Думали сначала, что там снаряды, но скоро увидели, что нет. Ибо, хотя и закрыты все теплушки на замки и железные створки окон захлопнуты наглухо, но у каждой теплушки - труба, оттуда - дым и, кроме того, сажен за сто от эшелона так силен становится солдатский запах, что ясно становится, что в теплушках - никак не меньше батальона. Днем теплушки не открываются вовсе. Стало быть, люди сидят там в полной темноте, хотя, по-видимому, это мало их смущает, так как все время доносятся оттуда - смех, крики, звуки гармошки и топот.
Уж, во всяком случае, там не арестанты: слишком весело себя ведут. Вот даже к одной из теплушек подходит часовой и стучит прикладом:
- Эй, вы, чалдоны желторотые! Тише. Фельдфебель придет...
Ему отвечают руганью и шутками:
- Ге-ге!.. Пускай приходит!..
- Как же! - придет он, дожидайся! Днем-то, небось, не одна собака к нам не заглянет!..
- Чо ему здесь делать?! Иголки-то ешшо рано расшвыривать. Эти-то не все собрали!..
- Придет, дак мы его тут в потемках-то петушком завяжем, - не узнат кто!..
- Ну-ну! Вы ее больно-то! - говорит часовой и отходит к другой теплушке. Здесь довольно тихо, но, приложившись к щели между дверью и косяком, он остается в таком положении довольно долго. В теплушке идет разговор, беспорядочный, вразброд, как всегда, где соберется много праздного народу.
- Эх, мамаша! - слышится чей-то молодой и озорной, изнывающий от скуки голос. - Конюхов! ты чо - библею читашь! Умрет он, братцы, без библеи! А мне бы хоть одним глазом на баб взглянуть! Ох, и много их, поди, на станции!.. Чую, что много!..
- Ну, язви их! - дожили! Зашшитники! - людям показать стыдно... Вон дак образцовый батальон!..
- Да, господин взводный, долго ли чо нас держать-то будут?! Хооъ бы сказали, за что! А то сидишь, как кобель на цепе! Иголки каки-то удумали! Начисто обалдели!..
- Кто обалдел?!..
- Да хоть бы и капитан!
- Ну, ты говори-говори, да откусывай!.. - отвечает, по-видимому, взводный.
- Эй! вот что, ребятишки: кто будет в очко?
- Ишь, стерва, в очко! Да ты и при свете-то обдуешь!..
- Эй, Конюхов! ты ить начетчик - погадай, слышь, на библее, пошто нас затырили?..
- Библия тебе не мешат, дак ты ее и не затрагивай, а кто затырил, дак у того и спрашивай!..
- А вот что, ребята, - вступает чей-то новый голос, - офицера-то в потемках же сидят а ли на воле?
- Ну, дак как же! Наверно, тебе поручик Лазарев усидит! Он, поди, всех баб в городе освашшил!
- А капитан-от Яхонтов куды делся?
- А его, слышь, и в ешалоне нету. Хрен его знат. Наделал делов, а сам - на сторону!..
- А я дак, ребята, думаю, - глубокомысленно сказал кто-то, - что нас для восстания скрывают.
Несколько времени все молчат, видимо, пораженные неожиданностью догадки. Потом кто-то говорит презрительно:
- Уткнул пальцем!.. Так тебе бы и дали орать да на гармошке наяривать!.. А, скажем, для чего тогда в потемках-то держать?.. Никого тут не восстание, а так - дурость кака-то!..
- Ну их к черту! Давай, ребятишки, споем ли чо ли!..
- В неволе сижу...