Всего за 220 руб. Купить полную версию
Намного более сложным оказывается процесс определения места поляков и финнов в третьей из предложенных А. Каппелером иерархий – выстраиваемой по культурным критериям. Именно она, по его мнению, определяла соотношение конфессий, этносов и языков. Исследователь описывает ее через метафору системы концентрических кругов вокруг национального центра – русских как православных славян; на периферических окружностях помещались наиболее "чуждые" в конфессиональном отношении народы (нехристианские инородцы), ближе к центру – православные неславяне. Культурная иерархия определялась по степени инаковости и чужеродности по отношению к русскому "ядру".
В этой классификации было задействовано несколько критериев: юридическое разделение, вероисповедание, племенная принадлежность. Следуя этой схеме, поляки и финны попадали в равноудаленное от "ядра" пространство; произошла своеобразная компенсация: протестантизм финнов вызывал меньше неприятия, чем польский католицизм, однако "славянскость" поляков приближала их к "русскому ядру" сильнее, чем "кровное" родство с финнами.
Таким образом, исходя из этой модели иерархий финны и поляки находились в сходном отдалении от русского центра, а некоторые первоначальные преимущества поляков были утрачены с потерей ими привилегий и статуса. Однако данная схема А. Каппелера является лишь попыткой наметить принципы определения "своего" и "чужого" в рамках официальной политики – причем формально даже не "национальной" в чистом виде. Заметим, что третья разновидность иерархии является наиболее условной: в ней не учтены такие факторы, как историческое соседство народов, опыт их взаимодействия, степень русификации; вызывает также сомнение указываемая историком строгость деления на "племена и наречия". Стандарты определения степени "культурности" также представляются излишне модернизированными. В нашей книге мы не ставим задачи принять или оспорить эффективность данной схемы, однако по мере возможности далее будут более подробно рассмотрены именно факторы культурной близости и отдаленности поляков и финнов от русских – в том виде, в каком они предстают в формализованной и "стихийной" этнических классификациях второй половины XIX века. Если принять данную систему иерархий в качестве исследовательской модели, то местоположение поляков и финнов на этой "карте" вполне сопоставимо.
Ряд исследователей выдвигает и более традиционное – восходящее еще к романтизму – разделение народов на "старые" (великие) и "молодые" (малые) нации, но в качестве критериев используют социально-политические факторы: первые отличают средневековые традиции государственности и "развитость" элит, ко вторым относят те, которые не имели сформированной социальной структуры и в силу различных причин остались так наз. "крестьянскими народами" – т. е. нациями в государствах с неполной социальной структурой общества и этноса. По этой классификации поляки – старый, а финны – молодой народ. Однако, как верно отмечает М. Витухновская, "малые народы" "необходимо рассматривать в динамике", так как с развитием национальных движений во второй половине XIX столетия их статус менялся, и наиболее ярким примером такой эволюции исследовательница считает финнов, которым удалось стать политической нацией всего за одно столетие. Следовательно, в некотором смысле можно говорить о выраженной тенденции к сближению статуса поляков, финнов и русских в имперской иерархии. Быть может, именно это "покушение" на объявленный нациеобразующим великорусский этнос вызывало столь болезненную реакцию не только на польский, но и финляндский "вопросы".
Разумеется, отношение к Великому Княжеству Финляндскому и Царству Польскому / Привислинскому краю, как и к его жителям, нельзя трактовать как однозначное – ни в строго правовом смысле, ни в официальной риторике, ни в реальной политике. Различна была степень самостоятельности этих "социокультурных организмов" на определенных этапах, разным был и исторический опыт взаимоотношений их народов с русскими и – что важнее – с российским государством. Борьба поляков за независимость имела выражение в организованных и решительных действиях; финляндский "сепаратизм" вызрел в результате поддержки феннофилов; "польский вопрос" берет свое начало с 1830-х, "финляндский" – полвека спустя.
* * *
Для нас более значимым представляется вопрос о том, как понимались этнокультурные отличия этих народов и русского народа: и поляки, и финны принадлежали к другим христианским конфессиям, отношение к представителям которых имело длительную традицию, особенности социально-политической жизни сформировали иной тип правового сознания и политической культуры. Средний (т. е. без учета сословной принадлежности) уровень грамотности этих покоренных народов был выше, чем в метрополии. Неслучайно Ю.И. Семенов назвал Польшу и Финляндию "цивилизованными окраинами" Российской империи.
Сохранение гражданских и политических прав – "коренных законов" Финляндии – "освященных" тем, что с момента присоединения к России "финны заняли свое место в среде народов" (слова Александра I), ставило ее граждан в особое положение среди других народов Империи. Им могли отказывать в принадлежности к "белой расе" и "историчности", но не в политическом статусе и привилегиях автономии.
Польский народ, длительное время воспринимавшийся в политическом смысле как единственное сословие, не удовлетворился полученной Конституцией (ему было с чем сравнивать свой статус в Империи), однако бесспорно именовался народом европейским и "историческим". Правда, не совсем корректно само использование термина "народ" применительно к описанию отношений центра и регионов (областей). "Народы" и отношения с ними в этом контексте выступали лишь как риторические фигуры и даже ритуальные формулы обращения, отсутствие этнического компонента "овеществляло" этнос в виде коллективного и однородного "тела" подданного. Как уже указывалось, имперская политика в отношении народов Империи, строго говоря, выработана не была. Т. е. "национальная", в точном смысле слова, политика таковой не являлась, "как не была и этно-потестарной, она была прежде всего управленческой к регионам, областной".
Таким образом, сравнение описаний поляков и финнов можно считать обоснованным, прежде всего, потому, что и в политическом, и в культурном отношении – в качестве "социально-культурных" единиц – они воспринимались как сопоставимые друг с другом представители западноевропейского культурного пространства (в разной степени и в разных формах), а точнее, находящиеся на равноудаленном расстоянии от нациеобразующего ядра на ментальной карте Российской империи. Однако в центре внимания власти, когда она имела дело с нерусским населением западных ("цивилизованных") окраин, "находились не этносы или нации", а сословия и население данных регионов. Строго этническое различие и сходство находилось лишь в процессе осмысления, – его реструктуризация и является целью предпринятого исследования.
Часть первая
От народности к этничности: язык научного описания
Образ эпохи складывается из ее "объективности" и ее самоистолкования; но только то и другое неразделимо, и "объективность" невычленима из потока самоистолкования.
А.М. Михайлов
Но так как в республике науки "свобода" мнений обеспечена до такой степени, что нет и попыток спрашивать большинство ни тайно, ни явно, то говорить от имени науки волен не только каждый, чему-либо учившийся, любой писатель, писака или фельетонист, но и простой проходимец, а потому заблудиться в "последних словах науки" чрезвычайно или до крайности легко.
Д.И. Менделеев