Всего за 724.9 руб. Купить полную версию
Опустошением внутреннего мира оборачивается подавление "инстинктивной натуры", которое пропагандируется христианством, и вытеснение имманентной архетипической религиозности, на что особо указывал Юнг. Подавляя ее, мы одновременно выхолащиваем чувства и явно преувеличиваем ценность рациональности. В любой патриархальной культуре это приводит к выхолащиванию женского начала, то есть такой установки, которая тесно связана с процессами роста и упадка, с периодическими природными ритмами и процессами. Когда же инстинктивная связь с природой обесценена, уже сделан небольшой шаг к истощению природы, что проявляется как экологический кризис.
Кризис смысла есть также и кризис чувственности в виде враждебности в отношении чувственного восприятия, его отупения. А глобальный смысл дан нам в ощущениях, так что утрата чувственности означает и утрату возможности мечтать о чем-то большем и превосходящем нас, участвовать в том, что глубочайшим образом связывает мир.
Реакции на кризис смысла
Сегодня в дебрях "относительных ценностей" нелегко найти нужное и по-новому увидеть человека и смысл его существования. Мы не можем не создавать новые мифы, которые придают смысл нашей жизнь и помогают заново сориентироваться. Психотерапия могла бы занять здесь свое место, помогая находить смысл собственного существования и уникальный для каждого узор смыслов, осознавать позитивное в том, какой я есть и как я живу. Она могла бы помочь нам восстановить связь с утраченными смыслообразующими архетипическими структурами, с нашими образами и сновидениями.
Петер Слотердайк считает, что психотерапия должна помочь нам смириться с катастрофой нашего бытия. Как мы поступим в дальнейшем – захотим ли осознать бессмысленность, какова она есть, а затем активно бороться с ее причинами, или речь идет лишь о том, как в ходе терапии избавиться от чувства бессмысленности и продолжить участие в коллективном отгораживании от этой проблемы – это вопрос нашей личной воли. Мы можем реагировать на кризис смысла защитным вытеснением этой темы, отщеплением от сознания страдающей части личности и отвержением своей субъективности; мы можем поддаться отчаянию или стать циничными, как Андерс, для которого вообще нет никакого смысла. Упорное отрицание бессмысленности всячески приветствуется сильными мира сего, которые видят в наркоманах и в "разрушителях мира" меньшую опасность, чем в активных диссидентах. Когда-то Кристофер Лэш описал наше время как эпоху нарциссизма, а теперь мы видим в нарциссизме искаженный поиск смысла своего бытия и своей сути.
Еще одну возможность реагировать на упадок ценностей мы можем увидеть в попытках создавать все новые ценности и устанавливать все новые нормы, что ведет к "избытку норм", а затем и к "отрицанию любых норм" (Лей). Еще одна попытка защититься от неопределенности – это абсолютизация существующих ценностей и насильственное отгораживание от всего чуждого, воспринимаемого как бессмысленное, что проявляется в усилении националистических тенденций и враждебности к иностранцам. Еще один вариант реагирования на кризис смысла состоит в том, чтобы искаженно толковать то, что видится бессмысленным, игнорируя все, что не вписывается в собственное мировоззрение. В результате картина мира становится фундаменталистски ограниченной, а сам человек боязливо цепляется за "единственно верный" смысл. Такие упрощающе-искажающие стратегии пропагандируются, как правило, полурелигиозными движениями, чтобы утолить жажду смысла. Это может доходить до безумия, например до коллективного самоубийства членов секты.
Еще одна форма реагирования на бессмысленность – сделать из нужды добродетель, например, так, как Ницше и Сартр переиначили понятие "свободы смысла". Они заявили, что наступила не только "смерть Бога", но и "смерть смысла", и теперь полное освобождение от "жажды смысла" делает человека самостоятельным и взрослым. Логический вывод из такой "философии бессмысленности" сделал Сартр: "Бессмысленно наше рождение, бессмысленна наша смерть".
Так же могут быть поняты саркастические слова Фрейда по поводу американской рекламы: "У меня в голове вертятся слова одного объявления, которое, на мой взгляд, является очень удачным и, я бы сказал, рискованно оригинальным образцом американской рекламы: "Why live, if you can be burried for ten dollars?" (Freud, 1960, S. 429).
Все же в человеке жива и неизбывна глубинная потребность в осмысленности, человек не может жить бессмысленно, и поэтому он пытается разными способами компенсировать "безграничность" господствующей относительности ценностей и ее последствий – страха и неуверенности. Также в качестве стратегии противостояния бессмысленности мы можем рассмотреть мятеж – протест, описанный экзистенциализмом как придание смысла бессмысленному. Этому радикальному настрою в отношении бессмысленности соответствует противоположная позиция покорности "людей-без-будущего", которые считают протест выше своего достоинства и которым "всё до лампочки". Еще одна форма реагирования – это "жалобный протест человека, тоскующего по смыслу" (Лей). Он ностальгирует, оглядываясь на старые добрые времена, или прячется в иллюзорной безграничности наркомании или в "религиозных движениях, базирующихся на поиске смысла" с их "профессиональными создателями и искателями смыслов" (Lay, 1990). Но возможна также реакция в виде активного поиска смысла в соответствии с какой-нибудь приемлемой концепцией смысла, как пытается это сделать Пауль Тидеманн в своей книге "О смысле жизни" (Tiedemann, 1993).
Надо оставить открытым вопрос о том, можно ли вообще найти приемлемую концепцию смысла в наше время дегуманизации и отчужденности и можно ли вообще исчерпывающе ответить на вопрос о смысле.
Из крестильного, венчального, погребального звонов
Возникает звучание жизни.
Откуда, куда, зачем?..
Ты задаешь вопросы напрасно!(Надпись на фасаде дома на Юнкергассе, Берн)
2. Кризис смысла у помогающих профессионалов
Выгоревшие и "израненные"
Пациенты – это сброд. Пациенты нужны лишь, чтобы позволить нам жить, и это материал, на котором мы учимся. Помочь им мы не можем.
Из письма Фрейда к Ференци
Сомнение в профессии
С оглядкой на эту пессимистичную (или реалистичную?) базовую позицию Фрейда, на распространение синдрома "выгорания" в нашей профессии и на эмоциональную критику психотерапевтического сообщества в средствах массовой информации возникает вопрос, имеет ли смысл эта "невозможная профессия" (Фрейд) или эта профессия и эти профессионалы неизбежно должны столкнуться с кризисом смысла? Помогающим профессионалам, должно быть, очень тяжело ощущать себя объектом уничтожающей критики, читать о "повсеместном мошенничестве на рынке психологических услуг" (газета "Цюрхер Тагесанцайгер", 15.09.1992), о "халтурной работе с душой" ("Цайт", 1992, № 35) и о "шарлатанах или целителях" ("Шпигель", 25.07.1994).
Когда задается еретический вопрос о смысле в психотерапии, то ставятся под сомнение наша мотивация и каждодневная деятельность помогающих профессионалов. О кризисе смысла в психоанализе пишут как о "глубинном надувательстве", о "бесчинствах шарлатанов", о "глупости" или о "прогнившей безумной системе", об "опасной и вредной бессмыслице" (Masson, 1991). Исследователь психотерапии Страпп считает психоанализ "устаревшей моделью, которую пора снять с производства". Все это не может не подрывать уверенность помогающих профессионалов в себе.
Сегодня все кому не лень критикуют методы психотерапии, превращение души в объект бизнеса и повальное увлечение психологией. Мы читаем о "сговоре психотерапевтов", о "ложной и лживой терапии" (Lang, 1987), о "рискованной терапии" (Giese, Kleiber, 1989), об "утопических обещаниях психологов исцелить человека, живущего в нездоровом мире". Мы узнаем, что "кушетка – место преступления" (Heyne, 1991), что имеют место "скабрезные двусмысленности" (Moser, 1992), совершается "предательство" (Wirtz, 1992) и что "психотерапия вредна".
Несмотря на то, что психотерапия обнадеживает и поддерживает миллионы людей, все равно слышны упреки в том, что нет научных доказательств ее эффективности. В джунглях психотерапевтических подходов критерии их действенности остаются туманными. С тех пор как вера в эффективность психотерапевтических интервенций пошатнулась, кризис смысла охватил не только психотерапию и социально-психологические службы.
Когда учреждение вынуждено экономить средства, а основными критериями являются рентабельность и измеряемый результат, то возникает вопрос – как можно измерить работу, в которой представление о наибольшей эффективности весьма относительно. Теперь уже мы, помогающие профессионалы, начинаем сомневаться в смысле нашей деятельности. Из-за возрастающих требований к профессионализму мы часто уверены лишь в том, что наших знаний недостаточно. Как же мы выдерживаем эту ограниченность наших знаний, как мы справляемся с чувствами бессилия и неуверенности? Фрейд был прав, считая, что "имело бы смысл требовать от аналитика в качестве доказательства профессиональной пригодности большей "нормальности" и корректности, чем от остальных людей" (Freud, 1982).