Всего за 112 руб. Купить полную версию
В чем главная миссия "нас, имморалистов" и в чем оправдание "нашего" насилия? По словам Заратустры, они – в том, что мы "из себя" создаем новые ценности как цели для человека. "Мы" делаем это в том мире и против того мира, который утратил их со "смертью Бога", стер их до пруденциальных пошлостей "презренных последних человеков", населяющих либеральное общество и своей жалкой удовлетворенностью, своей неспособностью к творчеству и самопониманию представляющих "плен воли". "Мы" впервые создаем добро и зло после того, как выяснилось, что у них нет непреходящих значений, и "мы" несем освобождение воли из "плена".
В этом суть дела и в этом – отличие Ницше от Фуко. "Имморалисты" Ницше в первую очередь – творцы, авторы новых ценностей. У Фуко же "автор" (а вместе с ним и творчество) "основательно умер", как выразился Ницше о Боге, т. е. о строе будто бы непреходящей нравственности, а отнюдь не о творцах. И их насилие – в отличие от бессмысленных проявлений контрвласти у Фуко – есть именно освобождение. Оно наделяет насилие смыслом, точнее, делает его собственно насилием.
Конечно, об этическом значении насилия у Ницше можно говорить только в том специфическом и ограниченном смысле, какой мы только что выявили. Этот смысл – восстановление "высшего человека" (можно сказать – высших творческих начал в человеке), подавленного пошлой удовлетворенностью "средних и нижесредних типов", господство которых над "высшим человеком" представляется Ницше (в либеральном обществе) даже чем-то неизбежным. В более широком и принятом смысле этика предполагает нравственное отношение к другому и прежде всего – такое отношение, в рамках которого Другой выступает свободным существом. Такого отношения к другим, противостоящим "нам", у Ницше нет. Грядущее "общество иерархии", между прочим, вовсе не предполагает, по Ницше, систематической жестокости по отношению к подчиненным. Более того, он пишет даже о естественном для господ "добродушии" по отношению к ним. Но то – добродушие презрения. В качестве такового оно не имеет ничего общего с полаганием свободы Другого, а потому – согласно общепринятым критериям – может быть оценено скорее эстетически (как красота духа господ), чем этически (как нравственная взаимность).
Точнее сказать так. Между господами и рабами у Ницше нет генерирующей культуру и этику борьбы, взаимного обусловливания в ней их этической и культурной "идентичностей" – всего того, что было главным в диалектике господства и рабства Гегеля, насквозь проникнутой насилием, более того – ужасом насилия, но вместе с тем обладающей глубочайшим этическим содержанием. Аристократы духа у Ницше самодостаточны и в этом – совершенны. Ницше предельно точно передает эту мысль: они не борются, а просто ("естественно") исходят из "так хочу, а вас пусть черт возьмет!".
Итак, мы имеем у Ницше этически значимое различение видов насилия, в основе которого лежат критерии "авторства" и освобождения. При этом под "авторством" мы договорились понимать творческую способность созидать (ценности, цели, историю в самом широком смысле), неудовлетворенную, а потому протестующую и бунтующую против гнета удовлетворенности статус-кво и требующую освобождения от этого гнета, т. е. освобождения от насилия.
Действительно, в каждой исторической ситуации, совершенно независимо от того, как эти ситуации выстраиваются на "лестнице" прогресса и выстраиваются ли вообще, мы можем различить такую оппозицию удовлетворенности – неудовлетворенности, которая в то же время является оппозицией господства и рабства. Мы можем также различным образом отнестись к силам, являющимся сторонами этой оппозиции. Этически осмысленным основанием того, с какой из сторон этой оппозиции отождествить себя, окажется наше признание или непризнание творческого созидательного начала в качестве определяющей характеристики самого способа быть человеком, угнетение которой не должно терпеть. Ницше отчетливо отождествляет себя со стороной неудовлетворенности. В таком отождествлении нет ни грана логики витальности – вопреки всей его риторике на сей счет (ибо такая логика привела бы его к поддержке "черни", доказавшей превосходство своей витальности уже фактом триумфа над "аристократами духа"), но есть не признаваемая им самим этическая подоплека.
Однако, вновь повторю это, если "авторство" и освобождение – необходимые составляющие полноценного этического различения между видами и проявлениями насилия, то сами по себе они еще не достаточны для него. Это и показала "эстетизация" данного вопроса у Ницше. Нужно, чтобы "авторство" и освобождение нашли себе место и на противоположной стороне отношения насилия – на той, против которой оно применяется. Только при этом условии мы можем этически отличить насилие "неудовлетворенных", восстанавливающее "высшего человека" и во вчерашних угнетателях, от насилия "удовлетворенных", сохраняющего статус-кво. Как можно концептуализировать насилие и различие между его видами и проявлениями с учетом этого этического условия?
Обратимся к произведению другого автора, также испытавшего мощное влияние Ницше (наряду с влиянием Маркса и Анри Бергсона) – "Размышлениям о насилии" Жоржа Сореля, написавшего, пожалуй, самую знаменитую в XX веке книгу по данной теме.
В философско-методологическом плане главный тезис Сореля заключается в том, что насилие в действительности исполняет функции морали, которые сама она реализовать не в состоянии. Чему, в самом деле, учит мораль? Тому, чтобы поддерживать человеческое достоинство в себе и в других. Поддержка и защита его как практическое социальное отношение и есть Справедливость. Что может быть реальной движущей силой такой поддержки и защиты, учитывая то, что этой силе приходится противостоять колоссальной мощи не только наших "внутренних" эгоистических побуждений, но и давлению всей "внешней" среды? Ведь она навязывает нам конформистское примирение с бесконечными несправедливостями повседневной жизни и автоматическим попранием достоинства человека ключевыми институтами современного общества, начиная с рынка и государства (они инструментализируют человека, который для них – только средство, идет ли речь о средстве функционирования капитала или о средстве служения – обслуживания государства).
"Внутренние" убеждения человека, остающегося одиночкой, т. е. его "внутренний голос", ассоциируемый с моралью как таковой, слишком слабы в качестве движущей силы, способной противостоять собственному эгоизму и давлению среды. Убеждения, обладающие достаточной силой для этого, могут быть только "плодом участия человека в той или иной войне", но никак не его "уединенных" размышлений или сугубо индивидуального воспитания (см. указ. соч., с. 126). Динамика коллективной жизни, обусловленная конфликтом и обладающая собственной формирующей человека логикой, приходит у Сореля на место кантовского трансцендентного "практического разума" в качестве источника морали, но морали действующей и действенной, а не созерцательной.