Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Между тем, князь Кутузов, отведя большую часть своих сил в Леташово между Москвой и Калугой, желая, таким образом прикрыть слабо защищенные южные провинции, сильно осложнил положение Наполеона. Он предпринимал различные маневры, но никак не мог изменить ситуацию и всегда был вынужден отступать по уже пройденной им дороге. Он не мог двигаться в сторону Петербурга, оставив русскую армию в своем тылу, и подвергать нас опасности, оборвав сообщение с Польшей.
Он не мог идти на Ярославль и Владимир, поскольку движение в этом направлении заставит его разделить свои войска и отдалить их от своих ресурсов. Таким образом, положение французской армии, расположившейся у выходов на Тверскую, Владимирскую, Рязанскую и Калужскую дороги, было очень критично.
Наши штабы продолжали оставаться в Москве, а в окрестностях становилось все опаснее. Не было никого, кроме вооруженных крестьян и казаков, которые повсеместно грабили наши обозы, перехватывали курьеров, убивали фуражиров, причиняя нам этим зло и нанося нам огромные убытки. Положение наше ухудшалось. Нищета и недовольство солдат росли с каждым днем, а мира не предвиделось.
В связи с этим я хотел бы обратить внимание на одно интересное явление – в армии начали обсуждать довольно экстравагантные проекты ближайшего будущего. Одни говорили, что мы пойдем в Украину, другие – что в Петербург. Но самые здравомыслящие утверждали, что нам нужно как можно быстрее вернуться в Вильно. Наполеон, всегда становившийся невероятно упрямым, когда на него наваливались трудности, и снедаемый страстью к необыкновенным подвигам, держался особняком, и полагал, что противник испугается, если он останется здесь на зиму. А чтобы эта стратегия выглядела солиднее и привлекательнее, он решил вооружить Кремль, и даже перестроить в крепость большую тюрьму, которая находилась в Петербургском квартале и вульгарно называлась "Квадратный Дом". А все эти глупости закончились тем, что когда все склады опустели, и нам стало нечего есть, нам приказали заготовить запас провизии на два месяца. И пока мы занимались теоретическим планированием всех этих химер, особенно плана снабжения Москвы продовольствием без каких-либо источников, появилось сообщение о заключении мира – по крайней мере, так полагали те, кто так горячо желал его. Наши сердца наполнились радостью и надеждой, что нам не придется воплощать проекты, которые просто невозможно реализовать. Эта новость оказалась достойна доверия, поскольку между казаками и аванпостами короля Неаполя было заключено перемирие. Нам казалось, что появилась надежда на примирение между двумя императорами, особенно после того когда нам сообщили, что генерал Лористон был в штаб-квартире князя Кутузова, а их разговор закончился тем, что в Санкт-Петербург отправили курьера, чтобы принять окончательное решение о мире или войне.
В то же время Наполеон, жил обычной жизнью, каждый день устраивал смотры и публиковал приказы, обязывающие полковников поддерживать строжайшую дисциплину в своих подразделениях. Погода, к нашему удивлению, оставалась по-прежнему хорошей и, благодаря ней, эти смотры выглядели безукоризненно. Столь редкое явление у москвичей, привыкших видеть снег в это время года, считалось феноменом, они сами с большим удивлением созерцали эти прекрасные дни, а мы ими просто наслаждались. Народ, конечно, суеверен, и те, кто уже давно и с большим нетерпением ждали зиму – своего надежного союзника и мстителя, разочаровались, и видели в этом чуде доказательство того, что Всемогущий покровительствует Наполеону. Но, напротив, этот природный феномен стал причиной его гибели, поскольку он заставил Наполеона свято уверовать в то, что климат Москвы сходен с парижским. Его глупость и нечестивое тщеславие внушили ему, что он может управлять погодой так же, как и людьми и, играя со своей судьбой, он возомнил, что солнце Аустерлица будет освещать ему дорогу аж до самого Северного полюса, и что подобно второму Навину, он сможет только одним своим словом остановить это светило и заставить его работать на себя.
В то время затяжных переговоров о мире делалось все, чтобы продолжать войну, но ничего не делалось, чтобы защититься от суровой зимы. Наше положение продолжало ухудшаться, и чем дольше тянулось наше пребывание в Москве, тем оно становилось все мучительнее. По мере того, как мы исчерпывали ресурсы соседних деревень, нам приходилось уходить все дальше и дальше. Эти огромные расстояния делали наши экспедиции и опасными, и утомительными. Отправляясь на рассвете, наши фуражиры очень редко возвращались до наступления ночи. Эти ежедневные экскурсии сильно утомляли наших людей, большие потери несла кавалерия, в частности, гибло много артиллерийских лошадей. Кроме того, чем слабее мы становились, тем смелее действовали казаки – мы ничего не могли им противопоставить.
В качестве примера, можно упомянуть о том, что в непосредственной близости от Москвы они захватили артиллерийский обоз, шедший из Вязьмы и командуемый двумя майорами. Наполеон считал, что эти офицеры были виновны в случившемся и, уважая их репутацию начал расследование. Один из них застрелился – больше от стыда, что он потерял пушки, чем от страха быть признанным виновным. Чтобы подобного более не повторялось, дивизия Бруссье и легкая кавалерия графа Орнано, получили приказ занять поместье Голицино, расположенной между Можайском и Москвой. Эти войска заняли территорию свободную от казаков, которые старались избегать стычек. Но стоило оставить без контроля хотя бы малейший участок, эти татарские орды овладевали им, ведь они лучше нас знали выгодные особенности местности и пользовались этим, чтобы срывать все наши, даже самые удачные предприятия.
Потом они атаковали артиллерийскую колонну, которая прибыла из Италии, ей командовал майор Вив. В рапорте говорилось, что колонна, пытаясь сбежать, была окружена и, почти не оказав сопротивления, сдалась казакам. Граф Орнано кинулся в погоню и застиг, уводящего пушки и лошадей врага в лесу. Увидев нашу кавалерию, они побросали все свои трофеи и сбежали. Майор Вив попал под трибунал, но в условиях нашего мучительного отступления Наполеону пришлось стать милосерднее, чем обычно.
14-я дивизия охраняла дорогу на Вязьму, а 13-я – дорогу на Тверь, причем последняя разместилась на очень удобных квартирах. Вдруг нам сообщили, что граф Салтыков, любимец императора Александра, и владелец деревни Марфино, в районе Дмитрова, вооружил всех своих крестьян и, объединившись с другими помещиками, готовит план грандиозного восстания. Для предотвращения последствий столь опасного прецедента, примера, бригаде 13-й дивизии было приказано отправиться в Марфино. Генерал, командовавший этой дивизией, провел тщательную разведку, чтобы убедиться, что этот заговор действительно существует. Результат был неудовлетворительным, но, тем не менее, он был обязан исполнить приказ и сжег дворец, по праву считающийся одним из самых красивых в России. Прошел слух, что Наполеону хотелось лишь отомстить графу Салтыкову, которого он ненавидел за то, что этот дворянин сохранял верность своему государю.
Все эти маневры нашей армии подтверждали наше мнение – долго находиться на своих позициях мы не сможем. Все предвещало наш скорый отъезд, но это предположение превратилось в уверенность, когда конная Итальянская Гвардия покинула свои комфортные квартиры в окрестностях Дмитрова, вернулась в Москву, а потом (15-го октября) заняла Шарапово – небольшое село на Боровской дороге, в шести лье от Москвы. В то же время вице-король приказал вернуться 13-й дивизии, 14-й выдвинуться вперед, а кавалерии генерала Орнано идти в Фоминское, где должен был собраться весь 4-й корпус. Узнав об этом, казаки решили атаковать наш обоз, охраняемый лишь отрядом легкой кавалерии, в районе села Ожигово, но, заметив приближающуюся дивизию генерала Бруссье, бросили свою добычу и скрылись в лесу.
С большим волнением ждали мы возвращения нашего посла из Петербурга. Пребывая в убеждении, что результат переговоров будет положительным, наша армия расслабилась и, воображая себя в полной безопасности, пренебрегла необходимыми мерами предосторожности. Воспользовавшись нашей беспечностью, 18-го октября неприятель напал на кавалерию короля Неаполя, находившуюся совсем недалеко от Тарутино, разгромил артиллерийский парк и увез с собой двадцать шесть пушек. Эта атака произведенная в тот момент, когда кавалерия занималась фуражировкой, оказалась роковой для этого подразделения, и без того уже значительно уменьшившегося. Его остатки все еще продолжали сопротивляться врагу, но с помощью подоспевших польских полков им удалось отбить захваченные пушки. Генерал Багговут, командующий 4-м русским корпусом, был убит, а генерал Беннигсен ранен. Мы потеряли около 2 000, и особенно скорбели о погибшем генерале Дери, адъютанте короля Неаполя, талантливом человеке и мужественном воине.