Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Всякий думающий человек, ребенок или взрослый, находился в унизительном и опасном положении, вынужденный подлаживаться к идеологическому вранью и сознавая себя винтиком, заложником и обманщиком. А я все-таки исхожу из того, что думающие люди составляли большинство населения. "Такую войну с такими лагерями по простоте душевной не проходят" – я разделяю этот вывод, сделанный замечательным писателем Борисом Крячко в романе "Места далекие, края-люди не здешние" (Дружба народов, 2000, №1, 2000, с. 88).
Мой опыт тоже был отвратительным, и благодарить за него мне вовсе не хочется. Но вечная благодарность вождю, партии, государству была идейной обязанностью каждого советского человека, в особенности ребенка. Формула "За детство счастливое наше спасибо, родная страна!" сменила формулу "Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!", но суть ее осталась прежней: облагодетельствованные советской властью, которая нам "все дала", мы должны были благодарить ее бесконечными "спасибо", а главное – неустанным трудом. Пропаганда открыто заявляла: если кто-то не испытывает благодарности, не чувствует себя вечным должником, а настроен критически, то единственно потому, что не желает честно трудиться: он мещанин, нытик с иждивенческими настроениями. Это была твердая и неизменная идеологическая установка.
В 1963 году о ней жестко напоминал Леонид Ильичев в том самом докладе на пленуме, после которого началась травля Иосифа Бродского, закончившаяся судом и приговором. "В наших условиях не идет речь о выборе: хочу – тружусь, хочу – бездельничаю. <…> Есть еще среди молодежи лежебоки, нравственные калеки, нытики, этакие безусые скептики. А от фыркающего скептицизма один шаг до чуждых настроений и взглядов. <…> Взбесившийся индивидуалист стремится удовлетворить свои хотения за счет окружающих" и т. д. (Л. Ф. Ильичев. Очередные задачи идеологической работы… с. 27, 40, 43).
Двадцать лет спустя именно нежеланием честно трудиться агитпроп объяснял борьбу части польской молодежи на стороне "Солидарности": "Почему часть молодых людей продолжает оставаться в плену враждебной пропаганды? Почему не изжиты в ее среде потребительские настроения, философия иждивенчества? Почему у некоторых юношей и девушек не в цене честный труд? Откуда апатия, стремление замкнуться в узком мирке личных интересов? <…> Из таких людей, затаивших злобу на то, что им не преподнесли райскую жизнь на тарелочке, и формируются члены подпольных организаций, обслуга нелегальных типографий, участники уличных беспорядков" (Ю. Орлик. Кому дорог польский дом. – Комсомольская правда, 1982, 5 октября, №229, с. 3). Получается, что в подпольных организациях состоят и в протесте участвуют апатичные иждивенцы, замкнувшиеся в узком мире личных интересов. Пропагандисты, не встречая и не ожидая гласных возражений, сами не слышали, что говорили.
Любое, даже малейшее недовольство было иждивенческим настроением наглого бездельника. Детям эту установку внушали особенно упорно. Я бы сказала – злорадно, пользуясь тем, что ребенок еще не может работать, как взрослый. Директор ростовской школы №32 В. Тяпкин в областной газете "Молот" давал методику обвинения детей. В его статье "Воспитывать чувство общественного долга" изображена такая сценка: мальчишка недоволен, что в магазинах "теннисок нет", а пожилой рабочий "проведя по лицу натруженной рукой, спокойно произнес: "А сам-то ты положил хоть копейку в общую копилку, чтоб вот так нагло требовать?"" (Молот, 1962, 16 октября, №244, с. 3). Из текста явно следует, что мальчишка ничего не требовал, тем более нагло. Он всего лишь хотел тенниску (то есть майку) купить. За родительские, понятно, деньги – своих у него еще нет. Но по схеме директора-пропагандиста – и всего агитпропа – он тут же превращался в наглого тунеядца, "взбесившегося индивидуалиста", который нагло требует райскую жизнь на тарелочке.
Эту схему я по себе очень хорошо помню. Ее применяли даже в детском саду, если ребенок давился детсадовской стряпней. Сама я, заевшаяся и наглая, хныкала над стаканом молока, хотя мне, бездельнице, его дали, а дети Африки умирают с голоду. Пей! Пока не выпьешь, из-за стола не встанешь!
§7. Вопросы о нашем политическом детстве
Для этой книги я составила список вопросов об идеологии, политике и коммунистическом воспитании – о нашем взаимодействии в детстве и юности с этими "зонами" советской жизни. Завидуя организационным возможностям кафедры педагогики, истории образования и педагогической антропологии, где каждый студент обязан представить расшифровку подробного интервью о советском детстве, я эгоистически досадовала: вы спрашиваете о туфельках, плюшевых мишках и любимых лакомствах, но о ленинских зачетах и антисоветских анекдотах – молчите. Список складывался на основе личного детского опыта и сегодняшнего понимания тогдашней ситуации. На эти вопросы мне ответили 12 человек, поровну мужчин и женщин (включая меня – себе я их тоже задавала), самые старшие из которых родились в конце сороковых годов, самые младшие – в конце шестидесятых. Всем моим собеседникам выражаю глубокую благодарность. Большое спасибо и моим корреспондентам, которые согласились ответить на один из вопросов.
Вот список.
• Какие самые ранние детские впечатления остались у вас в памяти как связанные с политикой?
• В раннем детстве, в младших классах школы приходилось ли вам думать о коммунизме? Если да, что же вы думали? Задавали ли вы старшим какие-либо вопросы о коммунизме? Если да, что же они отвечали?
• В каком возрасте вы узнали, что существует "коммунистическая партия", "генеральный секретарь", "партбилет", "партсобрание"? Задавали ли Вы старшим какие-либо вопросы о партии? Если да, что же они отвечали?
• Случалось ли вам, ребенку, задавать какие-либо неосторожные вопросы о политике? Если да, то о чем? Что отвечали старшие? Как они дали вам понять, что такие вопросы задавать нельзя?
• Какие вопросы о политике, о "стране, в которой мы живем", вам, ребенку, приходили в голову, но вы уже понимали, что задавать их не следует? А если вопросы оставались не заданными, то к каким решениям вы приходили самостоятельно?
• Сколько лет вам было, когда вы впервые услышали антисоветские анекдоты, частушки, байки? Насколько часто вы с ними встречались? Повторяли их или нет?
• Как ваша семья оберегала вас, ребенка, от опасностей, связанных с политикой?
• Ваши родители слушали зарубежное вещание? Если да, то что именно? Вы, ребенком, знали об этом? Вы сами слушали "голоса"?
• Как вы, ребенком и подростком, воспринимали пропагандистскую фикцию: "советская власть нам (вам, тебе) все дала"? Вы чувствовали вину перед школой, партией, государством и советской властью? Вы чувствовали страх?
• Коммунистическое воспитание считалось коллективистским. Что вы об этом помните? Что значил для вас коллективизм?
• Насколько старшие в вашей семье были откровенны с вами в том, что касается политики, истории, прошлого семьи? Рассказывали ли старшие в вашей семье о военном опыте?
• Гордились ли вы в детстве Советским Союзом? Если да, то чем именно?
• Как вы отнеслись к вступлению в октябрята и пионеры? Как отнеслись ваши родители?
• Что изменилось ко времени вступления в комсомол?
• Помните ли вы, что такое "ленинский зачет"? Как вы его "сдавали"?
• В советское время слово "политика" обозначало в повседневном употреблении – "международное положение". Беспокоило ли вас, ребенка, международное положение?
• Какие воспоминания остались у вас о вторжении в Чехословакию? В Афганистан?
• Когда вы начали читать сам- и тамиздат? Какие именно произведения?
• Как относилась ваша семья к становлению ваших убеждений?
• Когда вы узнали о расстреле рабочей демонстрации в Новочеркасске?
• Как вы относились к школе и учителям – с любовью, с ненавистью, с равнодушием, с жалостью?
Проблемы личной, семейной, коллективной, социальной памяти в советское время фактически "не существовали". Их обсуждение началось только в постсоветское время, но активное – лишь в новом веке, с опорой на труды Мориса Хальбвакса (Альбваша), Эрика Хобсбаума, Мишеля Фуко, Питера Бергера, Томаса Лукмана, Алейды Ассман, Яна Ассмана. Вопросы методики, инструментария, возможностей, "искушений" и ошибок в изучении памяти-воспоминаний – все эти вопросы сегодня стоят на повестке дня. В нашем, российском случае они осложняются особенностями пережитого нами периода и травматичностью личного опыта каждого советского-постсоветского человека. "Нет гарантий, что люди честно вспоминают свои давние мысли и настроения, а не подменяют их более поздними", – предупреждает историк-архивист Ольга Эдельман (Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе 1953-1982 гг.: Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР. – М.: Материк, 2005, с. 106). Мне все же представляется, что это не совсем так. Гарантий нет при изолированном кратком ответе на изолированный вопрос. Но в подробной беседе, где пересекающиеся вопросы создают определенную "сеть", такие гарантии появляются, обусловленные единством личности отвечающего.
Я присоединяюсь ко взвешенно-оптимистическим выводам историка-социолога Натальи Козловой: "Обращение к собственной биографии доступно каждому. Как сказал где-то Пьер Бурдье, надо пользоваться преимуществами своего габитуса" (Наталья Козлова. Советские люди. Сцены из истории. – М.: Издательство "Европа", 2005, с. 17).