Головин Евгений Всеволодович - Мифомания стр 27.

Здесь упрек Айвенго вряд ли справедлив. Добрая, щедрая и отзывчивая Ревекка знает о чести побольше многих христиан - персонажей романа. Скупые и алчные, они готовы на всё ради благ земных: они поддерживают принца Джона только из личной выгоды, в ожидании богатых поместий и важных должностей в случае успеха заговора. Не похоже, чтобы барон Фрон де Бёф убил родного отца ради чести. Маловероятно, чтобы Морис де Браси собрал свою "вольную дружину" для помощи обездоленным и угнетенным. И совсем уж странно искать чувство чести в вероломном нападении на Седрика Сакса и леди Ровену и захвате их в плен тем же Морисом де Браси и Брианом де Буагильбером. Нападение и захват с целью получения выкупа и руки богатой саксонской наследницы более чем понятны.

Норманские рыцари в романе, за исключением короля Ричарда Львиное Сердце, сузили "кодекс рыцарской чести" до минимума: личной храбрости, мастерства владения оружием и мщения за оскорбление, по их мнению, вполне достаточно для славного рыцаря. Исторически это неверно, скорей всего. Но Вальтер Скотт отрицательно относился к норманскому завоеванию Англии и не мог думать иначе. Правда, для успешного развития интриги ему пришлось усложнить образ Бриана де Буагильбера. Это рыцарь храбрый, доблестный и честолюбивый, способный на невероятный для тамплиера поступок: влюбленность в еврейку Ревекку сразу ставит сэра Бриана выше группы его соратников. Способность к чувству истинной любви, неукротимое желание спасти Ревекку из горящего замка, преодолев все преграды на этом пути, свидетельствует о благородстве его натуры. (Этот эпизод побудил художника Эжена Делакруа написать знаменитую, полную экспрессии картину "Спасение Ревекки"). Но Буагильбер, похоже, родился под черной звездой, которая привела его искать убежища в прецептории тамплиеров, где Ревекку немедленно обвиняют в колдовстве, ибо только так она могла соблазнить столь знаменитого рыцаря. Безвыходность ситуации усугубляется неожиданным прибытием короля Ричарда и Айвенго в прецепторию. Назначается "суд Божий". Буагильбера вынуждают выступить на стороне обвинения. Он умоляет Ревекку бежать. Напрасно. Последний раз восходит его черная звезда.

Защитником Ревекки выступает Айвенго. Поединок оказался роковым для Буагильбера. Он умер в момент легкого прикосновения копья Айвенго к его щиту или, по словам Вальтера Скотта, "пал жертвой собственных неуемных страстей".

Айвенго - идеальный рыцарь и к тому же саксонец. Писатель просто не мог допустить малейшей его неудачи или промаха. Он абсолютно предан своему суверену - королю Ричарду, абсолютно любит леди Ровену. Поскольку великодушная Ревекка вылечила его от ран, он считает долгом своей рыцарской чести спасти ее, будь она хоть сто раз еврейкой. Ослабевший от потери крови, не весьма готовый к поединку со столь серьезным противником, он пренебрегает подобныыми пустяками, ибо честь для него действительно превыше всего.

И все же немного жаль сэра Бриана де Буагильбера. Пал ли он "жертвой собственных неуемных страстей" или волей романической интриги - непонятно. С самого начала злые случайности преследуют его в поединках с Айвенго. Или же он проигрывает свою жизненную партию потому, что не отличается щепетильностью в вопросах чести? К дуализму Айвенго - Буагильбер недурно подходит строка Вергилия:

Победители милы богам, побежденные - сердцу Катона.

Неистовый и энергичный Рембо

Переводить поэзию совершенно безнадежно - и легкую, и трудную. В легкой поэзии пропадает изящество и легкомыслие, свойственное поэту, чувствующего легкомыслие языка, в трудной поэзии трудность и глубина отечественного языка подменяется сложностью и непонятностью стихотворной фразы. В результате - запутанная головоломка, составленная из непонимания подлинника и незнания языка, потому что иностранный язык хорошо знать нельзя принципиально. Увиденные глазами двух иностранцев, дожди идут иначе, птицы летают иначе, бомбы взрываются иначе. Эти иностранцы к тому же индивидуально различны. Два непонимания, помноженные друг на друга дадут полную неразбериху, вызовут удивление и переводчиков и поэта. Особенно касается сие современной поэзии, где автор сам желал бы какого-нибудь разъяснения, потому что, уступая инициативу словам, он хотел бы угадать, таят ли какой- либо смысл строки, что зачастую стоили столько труда. "Стихотворение имеет тот смысл, который ему дают", - сказал Поль Валери. Но автор стихотворения может с ним не согласиться: я чувствую некий смысл, но черт меня возьми, если я его понимаю:

"Я представлял из себя какой-то островок. На моих бортах
Ссорились, галдели, шипели, устраивали гвалт злые птицы с желтыми глазами.
Я, между тем, плыл. И сквозь мои хрупкие ребра
Утопленники вплывали спать в мой трюм."

Речь идет о корабле. О "Пьяном корабле" Артюра Рембо. Но это когда-то было кораблем. Морская стихия истерзала его, превратила в источенное соленой водой бревно, в жалкий обломок, в игрушку ураганов, месяцами торчащую на рифах, либо запутанную в густой листве затерянной бухты:

"Теперь я - суденышко, потерянное под ветвями неведомой бухты,
Брошенное ураганом в эфир, куда не попадает ни одна птица,
Ни мониторы, ни ганзейские парусники
Не выловят из воды жалкий, пьяный каркас."

Почему корабль пьяный? Потому что нет экипажа, нет рулевого, он блуждает по прихоти волн? В данном случае это лишь начало опьянения. Он еще сохраняет форму, его еще можно узнать. Но морская стихия постепенно ломает его, разрушает, превращает в нечто невообразимое: то в плавучий островок, покрытый спутанным рангоутом, где еще угадывается судно, то в гнилой каркас - он всплывает на поверхность или погружается в глубину, не представляя никакой ценности для проходящих судов. Опьянение лишило его движения под ветром (паруса сорваны) и направленности (штурвал сломан), превратив в одно из видений морской пены:

"Свободный, словно клок дыма, поднятый фиолетовым туманом
Я пронзил, точно стену, красноватое небо,
Я принес изысканный конфитюр хорошим поэтам -
Лишайники солнца и лазурную слизь".

Море и небо смешались грозовым водоворотом безумных стихий. "Пьяный корабль" ныряет в пропасть этого водоворота, потом вновь появляется на вершине бури:

"Нелепый кусок дерева, запятнанный электрическими лунами,
Я бежал, преследуемый черными морскими коньками,
Когда июли обрушивали на море
Пылающие провалы ультрамариновых небес!"

Опьянение, головокружение, безумие - так приблизительно можно назвать обломок вещи, сделанной когда-то человеческими руками и сохранившую воспоминания об этих руках. Но отражения человеческого конструктивного плана уже полностью искорежены. Чем интенсивней буря играет суденышком, тем безнадежней ломается конструкция, превращаясь в хаос разорванных впечатлений, в слуховое и зрительное месиво:

"Я дрожал, заслышав в пятидесяти лье,
Рев бегемотов в течке или хрипы мальстремов."

…И только, когда корабль превращается "в прядильщика вечного голубых недвижностей", он вспоминает и сожалеет "о старых парапетах Европы". Море постепенно меняет его обличья, это уже не корабль, а галлюциноз корабля. И видения этого миража недоступны никакой трактовке:

"Я видел звездные архипелаги. Я видел одинокие острова,
Чьё сумасшедшее небо открыто мореплавателям,
В этих бездонных ночах ты ли, скрытая, спишь
Миллионом золотых птиц, о грядущая Сила?"

Мы попытались, вдохновленные энергией этого стихотворения, приблизительно передать его, вернее обнаружить наше ослепительное недоумение. Понимать "Пьяный корабль" как метафору поэта, чуть ли не как образную биографию - просто, нелепо и неверно. Это ничем не лучше дурацкого мнения: юный Рембо насмотрелся, мол, журналов с картинками и начитался морских романов. Резкий эпатаж стихотворения "Что говорят поэту касательно цветов" тоже, вероятно, заимствован из книжек по ботанике, где встречаются цветы, похожие на стулья, а искателю предлагается:

"Найди на опушке спящего леса
Цветы, подобные оскаленным мордам,
С них капает золотая помада
На мрачные волосы буйволов."

Рембо не то чтобы увлекался эстетикой безобразия. Слова некрасивые, дурно звучащие, намекающие на уродливые понятия, слова оборванные, с характерным скрежетом, придавали, на его взгляд, особую интонацию стихотворной фразе: шокирующие неопытного читателя, эти слова будировали, насмехались, утверждали свое законное место в языке поэзии и свою обязательность в проблемах колорита, Расширялся диапазон восприятия: если "цветы, подобные оскаленным мордам" не украшают флору, то "оскаленные морды, напоминающие цветы", вполне терпимы и оригинальны.

Слова, провоцирующие эпатаж, образы, намекающие на изначальную непонятность мира, загадочная субстанция мира вообще - любимые приемы и оригинальность взгляда Рембо. Понятность как инерция, понятность как школьная заученность - ненавистны поэту. Сочетать слова в странные фразы, странные фразы в немыслимые отрывки - это суть поэзии по Рембо. Женщина - странное слово, которое ничего не говорит поэту. Поместить это странное слово в климат полной отчужденности - задача поэта:

"Звезда плачет розовоцветно в сердце твоих ушей,
Белая бесконечность кружится от твоей шеи до бедер;
Море рыжевато жемчужится вокруг твоих румяных сосков,
И человек истекает черной кровью близ твоего царственного лона."