Всего за 399 руб. Купить полную версию
(Необходимо маленькое пояснение: мы вовсе не включаем буржуазию в "классовое общество", которое всегда состояло из духовенства, дворян, купцов и разнообразного рабочего люда, квалифицированного или нет. Буржуазия - это человеческая периферия на границе инферно, которая предана Плутосу - богу Денег, и богине Разума, поясняющей, как деньги наживать. Человек, который полагает, что за деньги можно все купить - буржуа. Человек, который думает, что цель оправдывает средства - буржуа. Крестьянин, который подглядел у приятеля серебряные часы и, перекрестившись, зарезал его ("Идиот" Ф. М. Достоевского) - неопытный буржуа. Раскольников, в своем роде, также неопытный буржуа.) Последние позабыли усвоить главные максимы: "Хочешь жить, умей вертеться.", и "Либо всех грызи, либо лежи в грязи". Даже Лужин ("Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского), по сравнению с Раскольниковым, очень приличный вертун. Нафтула Соловейчик из романа Н. С. Лескова "Некуда" лихо прыгнул на пьяного соседа по комнате, зарезал, взял деньги, исчез, впоследствии стал бароном и финансистом. Талантливый вертун, опытный деловой человек. Скажут: обыкновенный вор и убийца ваш буржуа и ошибутся. Для делового верчения необходимы упругость, гибкость и беспринципность. "Принципы" обусловлены либо дефектами характера, либо дурным влиянием "думающих" субъектов, либо препятствиями, воображаемыми в основном, присущими "ранней стадии буржуазии". Когда-то, в семнадцатом, восемнадцатом веках, буржуа отличались умеренной верой в христианского бога и даже считали, что их денежные успехи способствуют "благу всего человечества". Этим заблуждением воспользовались фанатики и авантюристы типа Оливера Кромвеля и Робеспьера и устроили кровавую резню под названием "революция", (Кстати говоря, еще одно малопонятное слово из лексикона демагогов.)
Буржуа, наконец, поняли, что законы, правила, принципы, даже сам Господь Бог - все это выдумано "сильными мира сего" для собственной выгоды. Богатые вправе иметь свои причуды. Если римскому императору Марку Аврелию нравились стоики и скромный солдатский образ жизни, пожалуйста! Император имел на это право. Когда бедность - прихоть богатого, проповедь бедности обретает вес…пока он при деньгах. Но если он по недомыслию теряет деньги - все его постулаты равно обесцениваются. Даже "законы природы" зависят от денежной весомости изобретателя, ибо, вообще говоря, нам решительно все равно имеет ли природа законы?
Нет законов, нет также и беззакония, нет принципов, нет также и беспринципности, нет Бога, нет и безбожия. Надо всегда иметь в виду умеренность, золотую середину. Благородные сословия часто пренебрегали этим качеством, предпочитая очевидную глупость. Бунтарей, пьяниц, дебоширов, юродивых они объявили "борцами и страдальцами за народное счастье", как будто есть другое "счастье" кроме как выпить, закусить и переспать со смазливой бабенкой. Разбойников типа Разина и Пугачева провозгласили "народными героями", а сам народ - это сборище дураков и неудачников - угнетаемым, замученным классом. "Богу - Богово, а кесарю - кесарево", надо понимать так: к божественным добродетелям должно стремиться святым, остальные пусть довольствуются человеческими, то есть буржуазными добродетелями - только важно их верно сообразить. Когда один из героев "Жюстины" де Сада говорит: "Ради выгоды я готов преклонить колени перед этой сволочью, что зовется народом", - он рассуждает по-деловому. Очень недурно поступил еврей Натан (Ярослав Гашек. Бравый солдат Швейк.) Он валялся в грязи перед солдатами, пытаясь продать худую как скелет корову, уверяя, что это "самый тучный бык вавилонский". Чтобы от него отвязаться, солдаты все-таки купили корову. Натан прибежал домой и сказал жене: "Твой Натан очень мудрый, а солдаты - дураки". Маленькая ошибка: никогда никого не стоит называть "дураком", особенно жене. Надо было заявить: "Эти солдаты понимают жизнь. Вот купили отличного быка."
Упругость и гибкость свойственны змее - мудрейшему созданию природы. Она всегда принимает форму объекта, по которому ползет, оставаясь совершенно чуждой этому объекту. Буржуа равным образом принимает любой образ жизни, не порицая и не одобряя оный. Ему нравится поэма "Двенадцать" Александра Блока, несмотря на несколько обидные строки:
Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.
Хлесткая, энергичная строфа. Про себя можно подумать: глубина мысли отнюдь не сильная сторона поэзии. Блок считал буржуазию классом среди других, тогда как она - человечество новой эпохи. Пролетарии и крестьяне хотят стать буржуа. Это их "светлое будущее". Они вовсе не рвутся, подобно поэтам, в трясину голодных мечтаний:
Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной…
При этом наверняка голодные, в долгах, в скверной одежде. Вместо того, чтобы поладить с издателем, принять, так сказать, его "форму", они плачут над цветком и тучкой, которые вовсе не нуждаются в хлебе насущном. Все остальные, то есть трудолюбивые искатели хлеба насущного, ничего кроме презрения у поэта не вызывают:
Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцей,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!
Интересно, как выглядит конституция с хвостом? Уж конечно она непохожа на синичку или воробья. Великий поэт, разумеется, приладит ей павлиний хвост, дабы начертать на нем бесконечные претензии недовольных поэтов. Правда, чтобы не вступать в пререкания с политиками и блюстителями, можно обойтись "всемирным запоем". Но в самом деле: конституция - единственная узда для расхлябанных бездельников, именуемых поэтами. Не стоило бы уделять столько внимания этой публике, но последняя строфа стихотворения "Поэты" уж больно откровенна и живописна:
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала, -
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!
Кроме "бога" и сомнительных "поцелуев вьюги", все правильно. Истинный поэт должен пьянствовать и сгинуть под забором, либо кончить как-то аналогично. Он должен знать, несмотря на слезы сердобольных дам и сожаления сентиментальных юношей: время поэзии безвозвратно ушло, поэзия - анахронизм, бездарное времяпровождение. Это надо принять мужественно, спокойно и помнить слова Шопенгауэра: "Выражать свой гнев или ненависть словами, либо игрой лица бесполезно, опасно, неумно, смешно, пошло."
Маяковский, констатируя неизбежный конец традиционной поэзии, призывал новых поэтов стать рабочими в своем ремесле, производственниками со своим инструментарием, активистами в борьбе угнетенных классов. ("Как делать стихи") В результате он успешно доказал закономерное превращение поэзии в демагогию. Не угадал он только одного: наступление новой буржуазии, которая, благодаря своей ловкости и равнодушной всеядности, поглотит и рабочий класс и классовую теорию вообще.
Мы более не имеем представления о языке. Для нас язык не более, чем знаковая система среди других. Слушая актеров-демагогов или профессиональных острословов, мы рукоплещем и хохочем. Но это фальшивая монета, пародия на эмоциональность, минутная попытка побега от бесконечной скуки.
Жители острова Лапута давно поняли никчемность произносимых слов. Блуждая по острову с мешками за спиной, набитыми разнообразной кладью, они, встречая знакомого, вынимали какую - нибудь вещь, ожидая ответного показа. Один, к примеру, доставал туфли, другой - куртку. Подобные демонстрации длились иногда часами. Таковые свидания приводили зачастую к драке, но, как правило, "собеседники" расходились вполне довольные собой.(Джонатан Свифт. Путешествия Гулливера.)
Итак: никакой идеологии, окрашенной кровью, никаких вакханалий воображения, ведущих в гениальность и безумие, никаких религиозных споров. Буржуа заранее согласен с доводами каждого. Если надо признать талант пациента сумасшедшего дома, он это сделает с удовольствием. Почему бы и нет? При соответствующей изворотливости и всеядности он проживет с комфортом в любой ситуации.