Теперь понятно, почему Эрлих, обожавший Троцкого и Зиновьева и полностью разделявший их взгляды, получил "Свидетельство о смерти" Есенина в загсе не Центрального района, а Московско-Нарвского. Тут были свои.
Прослежены тесные контакты сексота Эрлиха с лже-понятыми при подписании милицейского протокола, с "назначенными" им есенинскими "гостями" 5-го номера "Англетера", с журналистами, сочинявшими мифы о самоубийстве поэта, - везде он - вкрадчивый, осторожный, а на поверку - лживый, мстительный.
Недавно обнаружилась еще одна его косвенная, но крайне важная связь. Помните Ивана Леонтьевича Леонова, начальника Секретно-оперативной части (СОЧ) Ленинградского ГПУ, заместителя Мессинга, главы тайного ведомства? Именно к Леонову привел эрлиховский сексотский след. Правда, зацепка не прямая и не слишком эффектная, но для дальнейших поисков перспективная. Дело в следующем.
В архивных бумагах ленинградской цензуры сохранился следующий документ:
"Секретно
6 апреля 1923 г.
№2422/СОЧ-8816-С
В цензуру Главлита.
Петроградское окружное отделение.
Набережная реки Фонтанки ________
Полномочное Представительство ОГПУ просит срочно сообщить, - выдавалось ли разрешение 23 июля 1922 г. за №2290 на издание воззвания "Голос с Востока"; если "да", то кем и кому.
За начальника Петроградского государственного политического отделения
(Подпись).
Секретарь Секретно-Oперативной Части (Никольский)
(Подпись)".
Не будем вдаваться в содержание документа, обратим внимание на секретаря СОЧ Никольского. Он служил непосредственным рабочим помощником И. Л. Леонова.
Теперь процитируем другой документ.
"РЕКОМЕНДАЦИЯ
Для вступления в ряды ВКП (б).
Знаю В. И. Эрлиха с 1920 года и рекомендую его в качестве члена ВКП (б), неся полную ответственность за его деятельность.
Член ВКП (б) с 1920 г,
М. Никольский
20.IX.1932 п/б №1062978
(Подпись)".
Не нужно быть специалистом-графологом, чтобы увидеть совершенно одинаковые подписи-автографы на двух документах, между которыми пролегло почти десять лет. М. Никольский к тому времени уже снял кожаную куртку и щеголял в обычном штатском платье (работал в Василеостровском отделении Госбанка), но, видно, свое чекистское казанское прошлое и своего подопечного Эрлиха не забыл, свидетельствуя о его давней большевистской закалке.
В настоящее время отпали все сомнения относительно тайного промысла Эрлиха (полагаем, пора обнародовать его чекистское досье). Он и сам не раз прозрачно намекал на собственные конспиративные занятия в своих нередко автобиографических стихах: его "лирический герой" находит вдохновение "…в шапках ГПУ", любуется спецуниформой: "Мы наглухо кожанки застегнем", славит "ремесло шпиона" и т.п.
В его сочинениях предстает зоологический ненавистник старой России, ее культуры. "Плешивый поэт и плешивая муза", - говорит он о Некрасове, ерничает над Фетом: "…Боже! Счастливец! Он может писать…", издевается над чувством родины: "…даже полевая мышь в азарте Патриотическом сменила имя". Его излюбленные темы: мировая революция, расстрелы, кровь…
В некоторых рифмованных опусах Эрлиха, на наш взгляд, просматривается контур образа Есенина, как правило лишенный авторской симпатии. В стихотворении "Между прочим" (1931), где рисуется кабак и обязательный "сморщенный на хлебе огурец", привлекают настораживающие многозначительные строки (мы их выделим):
Где пьют актеры - внешность побогаче:
Ну, джемпер там, очки, чулки, коньяк.
Европой бредит, всеми швами плачет
Не добежавший до крестца пиджак.
И бродит запах - потный, скользкий, теплый.
Здесь истеричка жмется к подлецу.
Там пьет поэт, размазывая сопли
По глупому прекрасному лицу.
Но входит день. Он прост, как теорема,
Живой, как кровь, и точный, как затвор.
Я пил твое вино, я ел твой хлеб, богема,
Осиновым колом плачу тебе за то.
Если помнить, что в 5-м номере "Англетера" не был обнаружен привезенный Есениным из-за границы пиджак (очевидно, окровавленный, он остался в пыточной, где истязали поэта), если читать процитированные строфы как полемику с "Москвой кабацкой", боль и тревогу которой Эрлих совсем не принял и не почувствовал, его "осиновый кол" выглядит не таким уж метафорическим.
Еще откровеннее и зловеще эрлиховская аллегория "Шпион с Марса" (1928). Ее легко угадываемый и далеко не лирический герой подслушивает в соседнем помещении какую-то словесную перепалку, сопровождающуюся дракой ("гром и звоны"), и далее исповедуется:
Но, когда последний человечий
Стон забьет дикарской брани взрыв,
Я войду, раскачивая плечи,
Щупальцы в карманы заложив.
Так ли картинно входил Эрлих в камеру, где был замучен Есенин, неизвестно, но, согласитесь, стишок наводит на размышления…
Еще один поворот сюжета с Эрлихом. Выше мы говорили, что он оформлял "Свидетельство о смерти" поэта. Но при этом не ответили на возможный упрек наших оппонентов: не имеет принципиального значения, где он получил "Свидетельство", важнее, что оно написано на основании медицинского заключения судмедэксперта Александра Григорьевича Гиляревского (1855-1931). Такой довод - глубочайшее заблуждение, в котором десятки лет пребывали есениноведы. Сегодня со стопроцентной уверенностью можно сказать: Гиляревский не производил судмедэкспертизу тела поэта в Обуховской больнице. Элементарное сравнение обнаруженных нами подлинных актов (протоколов) вскрытия тел покойников доктором (1 января 1926 - 26 сентября 1928 г., 4 книги) по стилю, стандарту, нумерации, почерку и т.д. доказывает ложь состряпанного кем-то "есенинского" акта.
…Чего только не писали в последние годы о Гиляревском: де, он причастен к утаиванию правды о смерти Фрунзе, что в свои пятьдесят пять лет он, бывший дворянин, выпускник Санкт-петербургской военно-медицинской академии, пошел в прислужники ГПУ; на разные лады комментировался известный "есенинский" акт экспертизы, строились различные гипотезы… В архивные же святцы не заглядывали (это стоит много времени, нервов, а по нынешним временам и средств). Оказалось: к загадочной кончине Фрунзе Гиляревский никак не причастен, родился он не в 1870 году (эта дата мелькала в печати), а 27 августа 1855 года, и ко дню гибели Есенина ему уже было семьдесят с лишним лет (умер в 1931-м). Говорить о его сотрудничестве с ведомством Дзержинского нет ни малейших оснований; подброшенная кем-то в архив "справка" - сплошная липа, а досужие толки о ней, с точки зрения историков судмедэкспертизы, - непрофессиональны и даже вульгарны.
Престарелому доктору было уже трудновато вести медицинскую канцелярию, многие акты оформляли его помощники (он даже не всегда их подписывал; конечно же первые экземпляры, направлявшиеся по назначению, имели его автограф - ныне почерк врача известен). Все обнаруженные документы выполнены по существовавшим тогда строгим стандартам: имеют порядковый номер, дату, непременный номер отношения милиции, соответствующий номер протокола и т.д. Поддельный, "московский", акт - хранящаяся в столичном архиве фальшивка.