К самому посту, то, скрываясь за скалами или в глу-бокой расселине горного ущелья, то, появляясь на малень-ком хребтике или горном плато, приближались три всад-ника и за ними тяжело нагруженная двуколка, запряжен-ная парой лошадей. Простым глазом было видно, что два всадника - казаки, а третий был одет в бледно-серый ка-закин или черкеску и серую папаху…
Иван Павлович приставил к глазам бинокль и чуть не уронил его от удивления и от… негодования, потому что к Кольджату, несомненно, подъезжала женщина, и при-том женщина европейского происхождения.
А значит… Значит, на некоторое время, Бог даст, ко-нечно, недолгое, ему придется возиться, угощать, устраи-вать, заботиться именно о том существе, которое он мень-ше всего хотел бы видеть у себя на одинокой квартире.
Он снова поднес бинокль к глазам. Да, это была жен-щина. Хотя какая-то странная женщина, похожая на маль-чика, на юношу в своем длинном сером армячке, с вин-товкой за плечами, патронташем на поясе, большим но-жом и в высоких, желтой кожи, сапогах.
Он не тронулся с места, не кликнул Запевалова, что-бы приказать ему согреть воду для чая и приготовить ужин. Слишком велико было его негодование и огорче-ние, и он так и остался стоять на веранде, пока к ней не приблизились вплотную приезжие и молодая женщина легким движением не сошла с лошади.
II
- Вы Токарев, Иван Павлович, - сказала она, и ее мяг-кий голос прозвучал в редком горном воздухе, как музыка.
Была она красива? Иван Павлович не думал об этом. Он ненавидел в эту минуту ее, врывавшуюся в его жизнь и нарушавшую размеренное течение дня холостяка, установившего свои привычки. И перед казаками появление молодой девушки на одиноком посту являлось неудоб-ным и как будто стыдным.
Но, прямо и сурово глядя ей в глаза, Иван Павлович не мог не заметить, что у нее были большие и прекрасные, темной синевы глаза под длинными черными ресницами, смотревшие смело. Это были глаза мальчика, но не де-вушки. Изящный овал лица был покрыт загаром и неж-ным беловатым пухом, полные губы показывали харак-тер и упрямство, а ноздри при разговоре раздувались и трепетали. Густые темно-каштановые волосы были уб-раны под отличного серого каракуля папаху, из-под ко-торой помальчишески задорно вырывались красивыми завитками локоны, сверкавшие теперь при последних лу-чах заходящего солнца, как темная бронза. И вся она была отлично сложена, с тонкой девичьей талией, с длин-ными ногами с красивой формы подъемом, четко обрисованным изящным сапогом. Винтовка была тяжела для нее, но она, как мальчишка, кокетничала ею, патронта-шем темно-малиновой кожи и большим кривым ножом. Ей, видимо, нравилось, что на ней все настоящее мужское: и ружье, и нож, и толстые ремни, и кафтан серого тонко-го сукна, и синие шаровары, чуть видные из-под него, и мужская баранья шапка. Видно было, что она больше всего боялась, чтобы ее не приняли за обыкновенную ба-рышню-наездницу, переодетую в кавказский костюм, которых так много на кавказских и крымских курортах… И Иван Павлович это заметил.
- Да, я Токарев, Иван Павлович, - сухо сказал он, не сходя с места и не двигаясь ей навстречу. - Подъесаул Сибирского казачьего полка и начальник Кольджатско-го поста. Что вам угодно?
Она рассмеялась веселым смехом, показав при этом два ряда прекрасных белых зубов.
- Я так и знала, - воскликнула она, - что вы меня так примете.
- Простите, но я не имею чести вас знать.
- Вернее, вы должны были бы сказать: "Я не узнаю вас, я не могу вас припомнить". Нахальство этой женщины взорвало Токарева, и он настойчиво сказал:
- Нет, я не знаю вас.
- А между тем, - с какой-то грустью в голосе прого-ворила приезжая, - я вам довожусь даже родственницей. Помните Феодосию Николаевну Полякову, сумасшед-шую Фанни, с которой вы играли мальчиком на зимовни-ке ее отца и вашего троюродного брата в Задонской сте-пи? Я, значит, вам племянницей довожусь.
Лицо Ивана Павловича от этого открытия еще боль-ше омрачилось.
"Родственница, племянница, да еще с целой двукол-кой домашнего скарба; да что же она думает здесь де-лать", - с раздражением подумал он и протянул ей руку. Она пожала ее сильным мужским пожатием.
- Вижу, что не рады, - сказала Фанни.
- Но, Феодосия Николаевна… - начал, было, Иван Павлович. Она прервала его:
- Никаких "но", Иван Павлович. И очень прошу вас называть меня Фанни, как вы и называли меня когда-то, и признать факт свершившимся. Я буду здесь жить…
- Но позвольте…
- Так сложились обстоятельства. Сюда направил меня, умирая, мой отец.
- Как, разве Николай Федорович умер?
- Полгода тому назад. Наш зимовник отобрали. Имущество я продала. Я приехала сюда с деньгами и бу-ду жить самостоятельно. Мне от вас ничего не нужно.
- Но, Феодосия Николаевна…
- Фанни, - прервала она его.
- Но, Феодосия…
- Фанни! - еще строже крикнула девушка, и глаза ее метнули молнии.
- Как же вы будете жить здесь, чем и для чего?
- Вам этикетка нужна?
Она издевалась над ним, хотя он был лет на десять старше ее.
- Да, этикетка. И она нужна не для меня, а для вас.
- Какие у вас, у всех мужчин, всегда подлые мысли и зоологические понятия.
- Но, Феодосия Николаевна…
- Фанни! - уже с сердцем воскликнула девушка. - Я знаю ваше "но". Что скажет свет? А если бы приехала не молодая девушка, не ваша племянница…
- Троюродная. Седьмая вода на киселе, - вставил Иван Павлович.
- Пусть так. Это к делу не относится. Так, если бы приехала не племянница, а племянник, я полагаю, вы бы-ли бы даже рады. Он помогал бы вам в вашей работе.
- Он тогда должен был бы быть офицером. Да и то на Кольджате положен один офицер.
- Пускай так, но вы ищете золото и охотитесь.
- И вы хотите, что ли, искать золото и охотиться? - насмешливо спросил Иван Павлович.
- Что же тут смешного?
- Простите, Феодосия Николаевна.
- Фанни, - гневно крикнула она, но он не рискнул так ее назвать, да, пожалуй, и не хотел, боясь, что это невольно установит ту интимную близость, которой он так боялся.
- Долг гостеприимства обязывает меня принять вас. Милости просим. Казаков я устрою. А ваши вещи… Я ду-маю, до выяснения ваших намерений их можно будет оставить в двуколке.
- Очень любезно с вашей стороны. Но вы напрас-но так беспокоитесь. У меня в вещах есть отличная ан-глийская палатка, мой калмык - потому что он со мной, кроме казаков вашего полка, которых мне против моей воли навязал ваш бригадный генерал, - ее мне расста-вит. Скажите, вон та горная речушка и есть граница Рос-сии и Китая?
- Да.
- Значит, по ту сторону, в ста шагах отсюда, китай-ская земля?
- Совершенно верно.
- Я думаю, что Его Величество китайский богдыхан ничего не будет иметь против, если Фанни Полякова вос-пользуется его гостеприимством?
- Я этого не допущу. У нас есть комната для при-езжающих, и вы можете пока в ней устроиться. Запева-лов! - крикнул Иван Павлович своему денщику и, когда тот явился, приказал ему согреть чай и приготовить что-либо на закуску. - Пока он готовит нам, я проведу вас в вашу комнату.
Казаки и калмык начали разгружать повозку и вно-сить ящики и сундуки в комнату для приезжающих. Запе-валов подал ей воду для умывания, а в это время Иван Павлович гневно ходил взад и вперед по веранде и думал неотвязную думу: "Вот принесла нелегкая!.. Племянница, черт ее подери! Она такая же мне племянница, как чертя-ка батька. Вместе детьми играли!" Это правда, когда-то он из корпуса на вакации ездил в Задонские степи на зимов-ник Полякова, но он даже и не помнил, чтобы там была девочка. Да и мог ли он ее помнить, когда ей было тогда 4–5 лет. "Не было печали! Прощай теперь и охота, и поиски в горах за золотом, и экспедиции в таинственные пади к таким ущельям и водопадам, где никогда нога европейца не бывала! Нет, надо объясниться и дать ей понять всю неуместность и невозможность ее пребывания в Кольджате".
III
Запевалов поставил на не накрытый скатертью стол синий эмалированный чайник с кипятком, принес стаканы и подал на тарелке грубо нарезанную толстыми ломтями колбасу и кусок холодной баранины, из которой неаппе-титно торчала кость. На тарелке же был и кусок хлеба. Все это выглядело жалко, бедно и неопрятно. Он поста-вил свечи в стеклянных колпаках, но их не зажигали, что-бы не залетали мошки.
- Феодосия Николаевна, - крикнул в двери Иван Павлович, - если готовы, пожалуйте, чай подан.
- Фанни! - гневно крикнула девушка. - Иду сейчас. Она вошла в том же костюме в его кабинет.
- Можно повесить? - спросила она, указывая на ружье и на свободный гвоздь на стене против двери. - Пожалуйста, - холодно сказал он.
Она ловким движением скинула винтовку и папаху и повесила их на гвоздь. Теперь при свете лампы ее густые темные волосы, подобранные вверх, отливали в изгибах червонцем. Они мешали ей. Она тряхнула головой и тяже-лые косы упали на спину, рассыпались и ароматным об-лаком закрыли всю спину.
- Чай на веранде, - сказал Иван Павлович, откры-вая дверь кабинета.
Фанни вышла на веранду.
- Боже, какая прелесть! - воскликнула она. - И ка-кой воздух! Какая легкость! Даже в ушах звенит. Какая здесь высота?
- Две с половиной версты.
- Вы знаете… Это такой вид, что его за деньги мож-но показывать.