Странно, конечно, что о романе царицы болтали обойщики, шуты и денщиковы слуги, а значит, и их господа, в то время как муж ничего пока об этом не подозревал. В подобных условиях доносчик должен был объявиться. И он объявился. Им стал Михей Ершов. Правда, донос несколько задержался, потому что в это время начались приготовления к коронации Екатерины Алексеевны, за которую Виллем Монс должен был быть пожалован званием камергера - Петру I оставалось только подписать указ о камергерстве. Но это не мешало любовнику его августейшей супруги примерять камергерский костюм и называть себя новым чином.
Накануне отъезда царской семьи из Преображенского в Петербург, 26 мая 1724 года, Михей снес донос куда следовало. "Я, Михей Ершов, объявляю: сего 1724 года апреля 26 числа ночевал я у Ивана Иванова сына Суворова, и между протчими разговорами говорил Иван мне, что, когда сушили письма Виллима Монса, тогда-де унес Егор Михайлов (сын Столетов!) из тех писем одно письмо сильненькое, что и рта разинуть боятся…" Михей Ершов не побоялся: он поведал Тайной канцелярии о рецепте "питья про хозяина", который находится у денщика Поспелова, и не преминул добавить, что "Егорка-де подцепил Монса на аркан!".
Допросили Смирнова, на которого ссылался Ершов, и убедились, что дело пахнет серьезным - покушением на жизнь его императорского величества! И что же: всех причастных к болтовне поволокли в застенок Тайной канцелярии, и застенок огласился воплями истязуемых? - спрашивает Семевский и отвечает: ничуть не бывало. Донос канул в воду или провалился сквозь землю. И тот, кто не дал ему хода, по всей видимости, предупредил Екатерину.
Государыня пребывала в полном здравии и перед своей коронацией находилась на верху блаженства. Но 26 мая, в день доноса, с ней сделался сильнейший припадок - род удара. Больной пустили кровь, но лучше ей не стало. По всем церквям был отдан приказ петь молебны о ее выздоровлении, а 31 мая ей стало еще хуже. Петр, не догадываясь о причинах заболевания супруги, был в отъезде, а когда 16 июня вернулся в свой "парадиз", то застал там письмо Екатерины о полном своем поправлении.
Но донос Ершова не пропал - через полгода он откуда-то вынырнет опять.
…8 июля 1724 года Екатерина торжественно въехала в Петербург. По дороге из Москвы в "парадиз" неугомонный болтун Иван Суворов имел разговор с придворным стряпчим Константиновым и рассказал тому о том, как "Монсова фамилия вся приходила к Монсу просить со слезами, чтоб он Егора Столетова от себя отбросил… а Монс отвечал: "Виселиц много!" И как Егор, сведав про то, сказал: "Он, Монс, прежде меня попадет на виселицу"". Обойщик рассказал, что Столетов домогался какого-то письма Монса, но пока не достал. От того, чтобы шепнуть об "убойной силе" этого письма, Суворов благоразумно удержался. Константинов спросил, почему Монс никак не женится, а Суворов многозначительно отвечал, что если тот женится, то потеряет кредит у одной важной особы.
Разговор шел с глазу на глаз, но, сообщает Семевский кто-то его услышал, зафиксировал на бумаге и на время затаился. Кто? Это остается до сих пор загадкой.
Время шло, отношения между Петром и Екатериной внешне были сердечными, а Монсы и Балки продолжали пользоваться при дворе "кредитом". Биллем Иванович, до чрезвычайности встревоженный доносом, окунулся в хозяйственные и административные хлопоты и снова вернулся к любимому ремеслу стяжательства. Поток приятных и дорогих презентов возобновился. Егор Столетов принимал в этих трудах самое деятельное участие. О том, что "наверху" все успокоилось, свидетельствовала "грамотка" к Монсу от денщика Поспелова. "Государь мой, братец Виллим Иванович, - писал вполне "любительно" денщик, - покорно прошу вас, моего брата, отдать мой долший поклон моей милостивой государыне матушке, императрице Екатерине Алексеевне; и, слава богу, что слышим ея величество в лутчем состоянии; дай Боже и впред благополучие слышат. Остаюсь ваш моего друга и брата слуга Петров Поспелов". Цидулка ласкала слух и успокаивала.
Прошла коронация Екатерины Алексеевны, а с ней пролетело лето, и наступила осень. И тут, 5 ноября, объявился донос Михея Ершова. Кто "колупнул" дело Монса: Поспелов, Ягужинский, Макаров, Меншиков, Толстой, остается до сих пор непонятным. Все упомянутые лица зависели от милости императрицы и ни доносчиками, ни реаниматорами процесса против Монса выступать не могли. Быть может, это был А. И. Ушаков, правая рука П. А. Толстого в Тайной канцелярии? Уж он-то не терпел Виллема Ивановича - это точно. Но ведь и он тоже зависел от милости царицы. Непонятно.
Петр о доносе Ершова мог узнать только от какого-то анонима, направившего царю письменное предупреждение. Достоверно известно, что в начале ноября некто принес письмо лакею царя Ширяеву. Каково было его содержание, куда оно исчезло и от кого поступило, история сведений не сохранила. Но из описи 1727 года, сделанной рукой Ивана Черкасова, помощника кабинет-секретаря Макарова, однозначно явствует, что письмо касалось дела Монса: "Пакет, а на нем написано: письмо подметное, принесенное в пакете к Ширяеву в ноябре 1724 года, вместо котораго указал его императорское величество положить в тот пакет белой бумаги столько же, и сожжено на площади явно. А сие письмо указано беречь…" Итак, чтобы усыпить бдительность Монса, Петр приказал письмо сжечь, вложив в конверт для вящей убедительности чистую бумагу - таково было отношение царя ко всем анонимным письмам, но не к этому. Его он приказал сохранить!
5 ноября в Тайную канцелярию был взят Иван Суворов. Он рассказал все, что узнал от Балакирева и что письмо с рецептом для питья Столетов снес кабинет-секретарю Макарову, а тот передал его Поспелову. Пока ни слова об адюльтере, и царь мог отнестись ко всему как к заурядному на Руси делу. Розыск продолжился на следующий день, но 7 ноября прошел без допросов. Не в этот ли день неизвестное лицо проинформировало государя о том, что делается в его собственной семье? И что за совпадения: фурьерский журнал, ведущийся так неукоснительно и скрупулезно, именно за этот день никаких сведений о том, чем занимался Петр, не содержит.
Зато хорошо известно, что царь делал 8 ноября 1724 года. Это было воскресенье, и Петр поехал в Петропавловскую крепость, где в одном из ее застенков его ждали Ушаков и Черкасов (последний должен был записывать показания), а рядом трепетали от страха Суворов, Столетов и шут Балакирев. Начали с Балакирева. Шут показания Суворова в основном подтвердил, но были и некоторые противоречия, которые шут объяснил своей забывчивостью. Балакиреву устроили очную ставку с Суворовым - шут стоял на своем, и тогда его императорское величество приказал вздернуть его на дыбу. Висение с вывернутыми руками развязало язык "домашнему человеку" Монса, он стал многое рассказывать о махинациях и взятках своего хозяина, но о письмах между ним и царицей ни слова не произнес. Спросили Столетова, но ничего нового от него тоже не узнали. Потом вернулись к словоохотливому Суворову, и он сообщил даже то, о чем его не спрашивали - о своем разговоре со слугой Поспелова.
Это было что-то. Петр поехал за объяснениями к своему денщику. Что произошло между царем и Поспеловым, никто не знает. Царь вернулся в Зимний дворец, поужинал вместе с супругой и придворными, среди которых был и Виллем Иванович. Монс был в этот вечер в ударе и, как вспоминал саксонский посол Лефорт, "долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости". Перед тем как встать из-за стола, Петр спросил Монса о времени.
- Десятый час, ваше величество, - ответил тот.
- Ну, время расходиться! - С этими словами царь отправился в свою комнату. Придворные тоже начали расходиться. Монс, придя домой, разделся и закурил трубку. И тут в комнату вошел "инквизитор" Ушаков. Андрей Иванович объявил фавориту, что с этой минуты он арестант, взял у него шпагу, ключи, запечатал бумаги и отвез несчастного камергера к себе на квартиру.
На квартире Монса ждал сюрприз - на пороге стоял Петр.
- А, и ты тут! - сказал он, окидывая Монса презрительным взглядом и с редким для себя самообладанием удерживаясь от гнева. Он не стал допрашивать дрожавшего от страха камергера и ушел, оставив его терзаться угрызениями совести до утра. Утром в понедельник, 9 ноября, его свезли в Петропавловскую крепость. Взятки, подарки, лихоимство Монсов и Балков царя интересовали мало - известием об измене жены он был поражен в самое сердце, и нужно было стереть любовника с лица земли. Немедленно!
…Петропавловский застенок. По углам чадят светильники, но их слишком мало, а помещение слишком мрачно, чтобы дать свет. По стенам забегали бесшумные тени: служители Тайной канцелярии вносят ворохи всевозможных бумаг, изъятых по обыску в доме камергера. Пришел Петр и дал приказ ввести арестанта. Монс опускает голову, потому что на царя невыносимо смотреть - столько гнева, жажды мести и презрения сконцентрировалось в его глазах, и Монс не выдерживает, начинает дрожать всем телом и падает в обморок…
Ему открыли кровь и по приказу царя унесли под караул, чтобы дать там ему время оправиться. Царь с жадностью принялся за бумаги. "Противных" документов было много, слишком много. Но до нас дошли лишь те, которые уличали Монса во взятках. "Те" доказательства исчезли. Вряд ли Петр рискнул оставить свой позор на суд потомков. По всей видимости, все было сожжено.
Понедельник 9 ноября был для Петербурга кошмарным днем. Город замер от испуга, узнав об аресте фаворита. В покоях Зимнего дворца весть передавали шепотом, по секрету. По дворцу, подобно призракам, бесшумно перемещались фрейлины, денщики; императрица заперлась в своих внутренних покоях, а в канцелярии в ворохах бумаг все рылся и рылся царь Петр…