Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Мусульмане же ("Агарины внуци"), покорив второй Рим, не разрушили Ромейского царства, поскольку в нем "вѣры не повредиша". Правильная вера, таким образом, по Филофею, и есть "римская власть". Царство простирается повсюду, где вера православна.
Литургически различие между православием, с одной стороны, и католичеством и иудейством, с другой, выражается в служении на квасном хлебе и опресноках. Первый символически соответствует обоженной плоти и царству, второй – "бесстрастной", "духовной", в сущности, мертвой плоти, в которую Дух или еще не вошел, или уже вышел, "яко трубою".
Именно в такой перспективе понятен следующий ход мысли старца Филофея – собственно к идее Третьего Рима как "православном царствии пресвѣтлѣйшаго и высокостолнейшаго государя нашего, иже въ всей поднебесной единаго христианом царя и броздодръжателя святых Божиихъ престолъ, святыа вселенскиа апостолскиа церкве, иже вмѣсто римской и костянтинополской, иже есть в богоспасном граде Москвѣ святого и славнаго Успения пречистыя Богородица, иже едина въ вселеннѣи паче солнца свѣтится. Да вѣси, христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Ромеиское царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти" [9, с. 298]. Иначе говоря, Христос Бог ныне пребывает в богоспасаемом граде Москве, сакральным центром которого является Успенский собор, посвященный не умершей плотью, а "успевшей" и зримо пребывающей здесь Матери Божьей. В этом соборе, как известно, далее будут венчаться на царство русские государи, уподобляясь Христу, вышедшему человеком из материнской утробы, и обретая тем самым обоженную царскую плоть, неотделимую от святой Русской земли.
Если историософская логика "трех Римов" у Филофея держится на твердой почве исторических событий (великая схизма 1054 г., Флорентийская уния 1439 г. и ее следствие – падение Царьграда 1453 г., возвышение Москвы и собирание земель вокруг нее в конце XV – начале XVI вв.), то чрезвычайно интересно его утверждение или даже пророчество о невозможности Четвертого Рима. В самом деле, почему ему "не быти"?
Это положение, во-первых, основано на том же представлении о воплощении Христа в Третьем Риме. Ссылаясь на Псалмы Давида, Филофей относит слова: "Се покой мой въ вѣк вѣка, зде вселюся, яко изволихи" (Пс. 131: 14) – к христианской Церкви (нераздельной с Царством), где Христос недвижимо пребывает вовек. Во-вторых, невозможность "четвертого" вытекает из филофеевой интерпретации Апокалиптической жены , которая следует за описанием царства Третьего Рима. Третий Рим – это еще и Жена, облеченная в солнце (Откр. 12:1–4, 14–15). Солнечная символика встречается при описании церкви Успения Богородицы "иже едина въ вселеннѣи паче солнца свѣтится" [9, с. 298]. Здесь солнце – церковь, жена (Богородица) – царство. Свет солнца – свет откровения (апокалипсиса) православной веры Христовой, которую хочет погубить вышедший из бездны семиглавый змей, пускающий водяную реку. "Воду же глаголют невѣрие" [9, с. 300], – поясняет сам Филофей. Все христианские царства потопляются от неверия (неверных), и здесь еще один косвенный ответ Николаю Латынину: потоп, которым он пугает христианский мир, следует понимать иносказательно, и этот потоп (неверие) уже случился – и "токмо единаго государя нашего царство едино благодатию Христовою стоит" [9, с. 300].
В написанном несколькими годами позднее послании великому князю Василию (между 1524 и 1526 гг.) Филофей заострит мысль о единственности царства: "вся христианскаа царства снидошася въ твое царство, посемъ чаем царства, емуж нѣсть конца" [9, с. 304]. Здесь явственен эсхатологический мотив: все христианские царства "снидошася" в одно, в этом есть знамение "последних времен". Филофей, как следует из заключительных строк его послания великому князю, относит к Риму-Москве следующее место Апокалипсиса: "Седмь главъ горы суть седмь, идѣже жена сѣдитъ на нихъ, и царiе седмь суть: пять ихъ пало, и единъ есть, [а] другiй еще не прiиде: и егда прiидетъ, мало ему есть пребыти" (Отк. 17:9–10). Семь глав змея трактуются в самом тексте Апокалипсиса как семь гор и семь царей. Москва (как Рим и Константинополь) – город "седмихолмый", царь же московский (ромейский) соответствует шестому из семи царей, который "один есть". Седьмой же, тождественный самому зверю, будет уже Антихристом, которому царствовать недолго. Поэтому и: "Уже твое христианьское царство инѣм не останется, по великому Богослову…" [9, с. 304].
Таким образом, победить Русского (Ромейского) царя и завоевать Третий Рим некому. Захватить Москву (на короткое время) может только Антихрист. Но если сохранить православную веру, это не страшно: "посемъ чаем царства, емуж нѣсть конца" [9, с. 304]. Московское царство, Третий христианский Рим, непосредственно граничит с царством, которому "нет конца". Важно отметить, что, в сущности, это одно и то же царство, граница между ними практически незаметна: их разделяет только Антихрист, о котором в Апокалипсисе сказано загадочно: "бѣ, и нѣсть, и преста" ("был, и нет его, и явится", 17:8) и который воплощает неверие, как Христос воплощает веру. То есть эта граница не во времени: Христово царство не отодвинуто в будущее, оно непосредственно присутствует здесь и сейчас.
Поэтому Третий Рим не является утопией, в отличие от социалистического острова из современной Филофею книги Томаса Мора (1516 г.). Утопическое понимание Третьего Рима будет характерно для Нового времени, в особенности же, как мы увидим дальше, концепция Третьего Рима подвергается намеренным и ненамеренным искажениям в XVII и второй половине XIX в., когда ее эсхатологическое и историософское ядро представляют то в идеологическом, то в политическом или геополитическом русле. "Два историографических клише наиболее распространены, – отмечает Н. В. Синицына, – характеристика этой идеи как официальной государственной и подмена ее понятием "второго Константинополя", то есть сведение к "византийскому наследию", которое тоже, в свою очередь, понимается односторонне либо тенденциозно" . Более резко высказывается об этом Б. П. Кутузов: "Произошел подлог этой национальной идеи, доминанты русской истории, формула инока Филофея получает грубо политическое толкование" . Действительно, во второй половине XIX – начале XX в., когда началось активное продвижение Российской Империи на Балканы, возник призрак завоевания Константинополя, а в церковных кругах говорили и о Сирии и Палестине, которые следовало бы превратить "в Владимирскую или Харьковскую губернию". Митрополит Антоний (Храповицкий) писал в частности: "Вот тогда (после завоевания Константинополя и Иерусалима – И. Б.) со всею силою проснется русское самосознание, наука и поэзия возвестят миру о чувствах и молитвах русской души, и исполнятся чаяния последних Рюриковичей и первых Романовых о том, что Московскому царству суждено быть Третьим Римом, а четвертому Риму не бывать" . Третий Рим здесь – только чаяние, отнесенное в будущее время и связанное с имперскими завоеваниями. Его нет, но ему "суждено быть". Для Филофея же Третий Рим – эсхатологическое царство, которое есть здесь и сейчас, а не некий "геополитический проект" или "национальный идеал", хотя уже современники Филофея пытались переосмысливать идею Третьего Рима.