Всего за 389 руб. Купить полную версию
Почти каждый день султанша ездила на строительство, которое вел Мимар Синан – архитектор, ставший основателем знаменитого османского стиля с тонкими иглами минаретов у мечетей и округлыми куполами многочисленных гражданских зданий.
Счастливо соединились воля султана, активность Хасеки, деньги, отданные ею самой и собранные в качестве пожертвований, и строительный гений Синана. За три года вырос комплекс Хасеки Хуррем Султан, включающий мечеть, медресе, начальную школу Корана и ту самую столовую. Потом жизнь закрутила другими делами и бедами, и больницу, фонтан и хаммамы для мужчин и для женщин построили позже.
Комплексы, подобные этому, столовые, больницы, мечети и общественные бани Роксолана строила по всей империи. Знали, что это дар от Хасеки, пользовались, но все равно считали ведьмой.
Правда, это не мешало сотням человек ежедневно приходить не за куском хлеба, а за полным обедом из нескольких блюд, если собственное положение не позволяло есть дома.
И все-таки гарем висел на ногах камнем. Не потому, что ревновала, уже давно ревновать не к кому, не потому, что завидовала юности некоторых красавиц, хотя бывало и такое, просто хотелось видеться каждый день. Обоим хотелось, пусть не держать друг друга в объятьях, просто посидеть молча, даже поработать рядом, чувствуя присутствие любимого человека.
Это было не просто странно, для Стамбула, для империи слишком странно – мужчина желал видеть женщину не ради того, чтобы любоваться ее красотой, а чтобы сидеть, уткнувшись в бумаги, пока она рядышком также изучает свои.
Бывало, султан приносил свои бумаги в гарем, они устраивались в спальне и прекрасно трудились долгими часами, проверяя счета, деятельность каждый своих чиновников. И вот это простое молчаливое общение было дорого не меньше, чем последующие объятья. Они были вместе не только на ложе, но и во всей жизни. Разве могла какая-то другая сравниться с Хуррем? Для Сулеймана существовала только она.
Однако его место для работы с бесконечными бумагами находилось в Топкапы, ее место жизни – в Старом дворце, в котором почти никого не осталось, лишь сама Роксолана, ее прислуга, та прислуга, что жила со времен валиде, и несколько постаревших одалисок…
Но места в Топкапы для султанши не было, гарем и Диван не совместимы, Сулейману даже в голову не приходило объединить эти два понятия. Роксолане приходило, но она не знала, как хотя бы подступить к решению этой проблемы.
Есть такая поговорка: без несчастья и счастью не бывать. Помог случай.
Повелитель приходил в гарем не каждый вечер. Старый дворец не самое уютное место, его давно пора ремонтировать, но куда деть на это время обитательниц?
Кроме того, Сулейман часто засиживался допоздна и пробираться среди ночи в свою спальню в гареме было как-то не по себе. Видеть Хуррем и слышать ее серебряный голосок и разумные речи хотелось чаще, но делать это не удавалось.
В тот вечер его в гареме не было.
Снился кошмар – горела степь, едкий дым заволакивал все вокруг и только с одной стороны оставался проход. Роксолана бросилась туда, но услышала почему-то голос кизляра-аги:
– Туда нельзя.
Отшвырнула евнуха в сторону, не желая сгорать и задыхаться в дыму, рванулась вперед и увидела большое, залитое солнцем поле со стоящим вдалеке Сулейманом. Потянулась к нему, а позади кто-то кричал:
– Пожар!
От этого крика проснулась.
Действительно пахло дымом и раздавались беспокойные крики. Стамбул горел.
Это происходило не так уж редко, города того времени горели по всей Европе. Чья-то небрежность, чей-то злой умысел превращали их в груды головешек.
На сей раз горело совсем близко от Старого Дворца.
– Ой-ой, так и сгореть недолго…
Женщин отвели подальше от того места, где огнем прихватило кровлю дворца, все бостанджии, все евнухи и еще множество присланных султаном янычар боролись с огнем. В Стамбуле вообще тушение пожара – обязанность янычар, которые тушили обычно редко, предпочитая просто не давать огню распространяться. Но тут тушили так, словно горел их собственный дом, оставляя на произвол судьбы другие дома города.
Бегали с водой, кричали, заливали, но при этом с любопытством косили глазами на темные стайки от макушки до пяток закутанных во множество тканей султанских женщин. Было темно, разглядеть никого и ничто невозможно, но все равно спотыкались янычары, пытаясь хоть силуэты краем глаза узреть.
Сами женщины попискивали от страха из-за пожара, а еще больше от присутствия, пусть дальнего, чужих мужчин. То и дело слышались ахи и охи: вдруг янычар, бегущий с ведром воды, нечаянно увидит отдельный силуэт, больше похожий на кокон, сбивались в кучу, стараясь оказаться внутри, словно тем, то оставался с краю, грозила какая-то опасность.
Роксолане надоело, она прикрикнула, чтобы замолчали. На минутку притихли, потом завизжали снова, потому что какой-то янычар оказался чуть ближе остальных.
Тушить было, в общем-то, нечего, больше залили водой во время тушения и закоптило сажей от пожара за пределами дворца, но когда опасность миновала, жилые покои оказались в плачевном состоянии. Роксолана, оглядев свои владения, вздохнула:
– Да после этой ночи не только из волос, из всего дворца месяц запах гари не вымоешь.
Зеленые глаза в прорези яшмака сверкнули:
– Всем прекратить плакать и причитать! Все берутся за работу, чтобы к концу дня ни от гари, ни от луж следа не осталось!
Она заставила работать всех, даже тех, кто считал себя на особом положении, будучи когда-то давно отмеченной Повелителем.
К султанше подошла одна из наложниц, купленных еще при валиде:
– Я не служанка, я икбал и не намерена отмывать эту грязь!
Видно, необходимость работать рядом со слугами задела сильно, если решилась вот так потребовать свое.
Роксолана откинула с лица яшмак, царственно повернула к ней свою небольшую головку, была строптивице чуть выше плеча, но смотрела так, словно стояла на голову выше:
– Ты забыла сказать "госпожа".
И выжидала, глядя прямо. Та смутилась:
– Простите, госпожа, но я не служанка, я ик-бал.
Зеленые глаза смотрели все так же пронзительно:
– И давно ты бывала на ложе у султана?
Черные глаза тоже глянули с вызовом:
– Но мое положение никто не отменял!
Понимала, что сейчас его лишится? Конечно, ее выпад всего лишь жест отчаянья.
– На особом положении только я – султанша – и дети Повелителя. Остальные рабы, ты об этом забыла? Иди, работай, и если мне скажут, что ты отмывала грязь плохо, пойдешь топить печи в хаммаме.
И отвернулась, словно бунтарки не существовало.
Приехала Михримах, бросилась к Роксолане:
– Матушка, я так боялась за вас! У вас все хорошо?
Роксолана рассмеялась:
– Все янычары тушили кровлю здесь, как при этом не сгорел остальной Стамбул?
– Я не о том. – Михримах кивнула на все еще бестолково толпившихся в стороне женщин, видно также считавших себя на особом положении и не намеренных заниматься делом. – В такой суматохе вам рядом с ними опасно.
Роксолана вспомнила, что творилось ночью, и поняла, что дочь права – решись кто-то воспользоваться неразберихой, гибель султанши могли и не заметить, а тех, кто ее ненавидел, в гареме еще полно. Наверняка у многих, считающих себя обиженными, сейчас роились такие мысли в голове. Жалели, что не сообразили ночью.
Усталая спина выпрямилась, Роксолана шагнула к женщинам.
– Кто еще хочет в истопницы? Идите работать!
Михримах тихонько предложила:
– Матушка, вы устали, может, переедете ко мне в дом, пока здесь все не приведут в порядок?
Да, ей очень хотелось уйти, чтобы не видеть спешно опущенных вниз взглядов, полных ненависти, не слышать за спиной шепот сожаления: "Жаль, не сообразили ночью…" Кивнула:
– Только распоряжусь.
Скоро не получилось, Роксолана и впрямь еще с час отдавала распоряжения, отбирала то, что осталось не испорченным в ее собственных покоях, беседовала с кальфами… От султана пришел посланец с вопросом какая нужна помощь и не пострадал ли кто. Роксолана передала через него, что все целы, сгорела всего лишь кровля, хотя многое испорчено водой и гарью. А еще просила разрешения перебраться в дом к дочери, пока Старый дворец не приведут в порядок.
Не дожидаясь разрешения, уехала к Михримах, это тоже вызвало поток желчи и причитаний:
– Сама уехала отдыхать, а нас заставляет работать! Ведьма!
Но и гарем разделился на тех, кто радовался, что и вчерашних бездельниц заставили испачкать ручки в грязи, и этих самых бездельниц, хоть на несколько дней потерявших свое привилегированное положение. Толку от вторых было немного, больше мешали, да и вообще дворец привели в порядок быстро, однако там по-прежнему пахло гарью, этим запахом пропитались все ковры, все занавеси, одежда, никакие благовония не помогали, никаким сквознякам не удавалось выветрить.
Роксолана очень устала после суматошной ночи и беспокойного утра. Но заснуть не удавалось. Сначала она отправилась в хаммам, чем скорее вымоешь мерзкий запах из волос, тем лучше, чтобы не впитался, как и в кожу тоже.
Михримах сопровождала ее. Сопровождали и служанки, которых султанша взяла с собой.
– Матушка, какая вы стройная! Хотела бы я оставаться такой же в вашем возрасте…
Комплимент и пощечина одновременно – Михримах похвалила фигурку Роксоланы, которая действительно осталась почти девичьей, но тут же подчеркнула ее возраст. Скажи это кто-то другой, получилось бы обидно, но Михримах прощалось многое.
Роксолана рассмеялась своим серебряным смехом, но рассмеялась невесело: