Эти дипломаты, которым предстоит решать судьбу "холодной войны", начали изучать русский язык, культуру и историю в 1928 г. У молодых американских дипломатов было за спиной прекрасное образование: Джордж Кеннан учился в Берлине, а Чарльз Болен и другие расширили свое образование в Париже. Они вращались в примечательных кругах интеллигентов-иммигрантов, получая знания о России и все боле утверждаясь в негативном отношении к России после 1917 г. Дж. Кеннан напишет в мемуарах: "Никогда - ни тогда, ни в какой-либо момент в будущем - я не рассматривал Советский Союз достойным союзником или сотрудничающей державой, нынешней или в будущем, для моей страны". И этим знатокам России доверили выбор курса в решающий момент, когда Россия вышла из унижения поражений и отступлений, когда она в 1945 г. стала сверхдержавой.
Не все они видели в послереволюционной Советской России только культурное падение. Первый посол США в Москве Уильям Буллит докладывает в Вашингтон, что советские лидеры - "разумные, софистичные, энергичные" люди, которых нельзя убедить "потратить их время на обычную дипломатическую рутину… Они чрезвычайно склонны к контактам с обладателями первоклассного интеллекта, с людьми большого калибра как личности. Они, в частности, были восхищены молодым Кеннаном, который был со мной". Сталин сказал послу: "Если вы пожелаете увидеть меня в любое время дня и ночи, дайте мне только знать, и мы встретимся". Буллит сообщил президенту Рузвельту, что Сталин выглядел "как пожилой цыган с непостижимыми для меня корнями и эмоциями". Буллит восхищен "великолепным лбом" Молотова, который напоминал ему "первоклассного французского ученого, сдержанность, мягкость и интеллигентность". Кеннан пишет с теплым чувством: "По правде говоря это было удивительно восхитительное время… пример того, чем советско-американские отношения могли быть в иных обстоятельствах… Большинство из нас вспоминает эти дни как высшую точку своей жизни". Посол Буллит: "Любое обобщение в адрес России может иметь лишь мимолетную ценность".
Но "медовый месяц" длился недолго. Смягчение противоречий на Дальнем Востоке лишило американо-советские отношения потенциала военно-стратегического союза, а споры о долгах осложнили и личные контакты. Посол Буллит перестал восхищаться гостеприимством советского правительства в начале 1935 г. Буллит воспринял как личное оскорбление приглашение на конгресс коммунистического интернационала летом 1935 г. представителей Американской Коммунистической партии. Буллит стал требовать от Вашингтона разрыва дипломатических отношений. В марте 1936 г. Буллит пишет: "Россия - хорошая страна для сосен, сенбернаров, полярных медведей. Что до меня, то я мечтаю о возвращении". Летом 1936 г. Буллит стал послом в Париже. Теперь он называет Сталина Филиппом Македонским, готовым захватить все греческие (западноевропейские) города, "Афины и Спарту, Францию и Германию". Смелое умозаключение.
В Восточной Европе, более чем в каком-либо другом регионе американцы усмотрели опасность того, что они назвали советским экспансионизмом. Между тем для непредубежденного наблюдателя было достаточно ясно, что именно "война окончательно и бесповоротно уничтожила традиционные восточноевропейские политические и экономические структуры, и ничто, что Советский Союз мог сделать, не в силах было изменить этого факта, ибо не Советский Союз, а лидеры "старого порядка" в Восточной Европе сделали этот коллапс неизбежным. Русские могли работать в новых структурных ограничениях самыми различными способами, но они не могли выйти за пределы новой реальности. Более осведомленные, чем кто-либо относительно своей слабости в случае конфликта с Соединенными Штатами, русские пошли достаточно консервативным и осторожным путем повсюду, где могли найти местные некоммунистические группы, согласные на отказ от традиционной политики санитарного кордона и анти-большевизма. Они были готовы ограничить воинственных левых и правых, и, принимая во внимание политическую многоликость региона, они питали не больше, но и не меньше уважения к нерожденной еще функциональной демократии в Восточной Европе, чем американцы и англичане продемонстрировали в Италии, Греции или Бельгии. Ибо ни американцы, ни англичане, ни русские не желали позволить демократии возобладать где-либо в Европе за счет важнейших стратегических и экономических интересов… Русские не намеревались большевизировать в 1945 г. Восточную Европу, если - но только если - они могли найти альтернативу".
Склонность советской стороны к компромиссу сказалась прежде всего в практике Единого фронта, в составе которого Россия фактически заставляла прислушивающиеся к ее мнению левые партии подчиняться вождям гораздо более широких коалиций, часто традиционным консервативным деятелям. Задачей Москвы в годы войны было не создание максимального числа социалистических стран, а предотвращение возвращения в власти в восточноевропейских столицах горячих приверженцев отсекновения России от Запада, приверженцев cordon sanitaire, сторонников замыкания России в Евразию.
Если бы это было не так и Сталин стремился бы распространить социализм на всю Евразию, то он, как минимум, готовил бы соответствующие правительства для потенциальных кандидатов от Норвегии до Турции. Между тем все правительства с которыми он в конечном счете имел дело, выпестовывались независимо или в совсем других местах. Показателен пример Эдварда Бенеша. Не был "старой заготовкой" Болеслав Берут, не говоря уже о послевоенных министрах венгерского, румынского, болгарского и прочих правительств.
Америка же предвосхищала полуколониальное место восточноевропейцам, положение зависимых от западноевропейского центра стран, участника мирового разделения труда на положении поставщика самых примитивных продуктов и сырья. Свобода и демократия были своего рода "вторым эшелоном" соблазна; первым был допуск на рынки развитых стран. Итак, Китаю, Корее, Индокитаю и Восточной Европе предлагался все тот же "Старый порядок" колониализма и зависимости всего мира от финансового и технологического треугольника Нью-Йорк - Лондон - Париж. То, что "старый порядок" уже совершил самоубийство в Восточной Европе и Восточной Азии, практически не принималось вашингтонскими стратегами во внимание. Лишь интервенция извне спасла капиталистический порядок в ряде оккупированных стран. Американцы и англичане создали прецедент в Италии в 1947 г. На виду у всего мира американцы уничтожили совместный характер Союзных контрольных комиссий в надежде на то, что мощь Запада сдержит революционные перемены и создаст контролируемую Западом демократию.
Именно нежелание видеть полный крах старого, довоенного порядка, а также стремление ограничить сферу влияния Советского Союза в послевоенном мире заставило Соединенные Штаты отказаться от подлинно простого, сурового и жесткого мира с Германией и Японией. К концу войны влиятельная часть американской элиты пришла к той точке зрения, что полный крах Германии и Японии послужит на пользу только России. Влиятельные американские политики пришли к той точке зрения, что остаточная германская и японская мощь могут понадобиться для уравновешения советской мощи. "В этом смысле Вторая мировая война стала казаться американскому правительству трагической ошибкой, потому что империалистические Германия и Япония стали казаться предпочтительнее в качестве "спутников в будущем, чем СССР".
* * *
Можно сказать, что "холодная война" родилась из противоречия, которое создатель Организации Объединенных наций президент Рузвельт старательно стремился не замечать. С одной стороны, новая международная организация должна была идти по вильсоновскому пути и решать свои проблемы на "общем собрании", на Генеральной Ассамблее. С другой стороны, основные проблемы мира обязаны были решать Великие Державы (Совет безопасности ООН). Противостояние между двумя этими фактически противоположными подходами в ходе Второй мировой войны как бы камуфлировалось. Но с наступлением мира оно стало очевидным противоречие этих двух подходов. Мощь, а не "коллективный разум" стали основой решения спорных проблем, это и породило "холодную войну".
Мир был возможен лишь в случае согласия великих держав. Рузвельт, мастер компромисса, верил в это согласие. В марте 1943 г. он говорит, что "союзные державы на 95 процентов вместе. Хотелось бы, чтобы некоторые люди забили этот факт в свои трубки и курили именно этот табак".
Американское руководство так и не могло найти общий язык с советскими дипломатами. Ради истины мы должны признать, что различия между Советским Союзом и Соединенными Штатами были весьма значительными в видении внешнего мира, в опыте, традициях, обычаях, контактах. Часть этих различий видна в отчете военного министра Стимсона с новым послом Советского Союза в Соединенных Штатах А.А. Громыко. Исключения подчеркивали правило. Военный министр встречает нового советского посла в США А.А. Громыко. "Удивительно, но у нас сложились весьма хорошие человеческие отношения с ним - впервые такие отношения с одним из русских. Я достал мою русскую карту… и спросил его, где он жил; он указал мне на место в северо-западной части России, ныне оккупированной нацистами. Его глаза наполнились слезами, когда он сказал мне, что ничего не слышал о своих родственниках и не знал, живы ли они. Я сказал ему, что надеюсь, что старая столица - Киев не будет разрушена, но он сказал, что не надеется на это. Это был молодой человек и он казался мне более человечным, чем многие другие советские".