Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Маша! – услышала она громкий голос за спиной. Уже стоя на лестнице, она обернулась, посмотрела на Гончарова с вызовом.
– Что? Чего изволите, Николай Николаевич?
– Зачем ты так? – спросил он тихо, поморщившись как от боли. – Мы… нам нужно поговорить.
– Поговорить? – Маша смотрела на него, задрав голову, снизу вверх, и было непросто держаться независимо и с достоинством, когда высокий, полный напряжения и силы мужчина смотрит на тебя оттуда, сверху. – О чем же нам говорить? Публичные слушания по лесу назначены, помещение мы арендовали. Красивые картинки для покупателей готовы. Собираемся заменить презентацию. Могу составить письменный отчет и передать его… Ольге Дмитриевне.
И тут Маша развернулась и убежала, буквально слетев по ступенькам вниз. Возмущение так и жгло ее изнутри. Сколько должно было пройти времени, прежде чем он решил, что им нужно поговорить? Год? А если бы она не зашла в свой старый кабинет? Тогда два? Что вообще Гончаров делал в ее старом кабинете, разглядывая перекопанное поле? Из ее кабинета, между прочим, открывается не самый лучший вид.
Маша шлепала по усталой, осенней траве, снимая виды поселка и делая длинные медленные видео, приближаясь к уже построенным домам. Пересняла со всех возможных сторон выставочные домики, те, где будущая жизнь будущих счастливых обладателей домов в "Русском раздолье" была смоделирована, продемонстрирована, обещана им в красиво расставленных искусственных цветах, в картинах по стенам, в авторских кухнях, на поверку оказывавшихся бутафорией.
"Нам нужно поговорить"! Да иди ты к черту, Гончаров. И к своей чертовой Ольге Дмитриевне. Только не хватало теперь говорить!
Маша с ожесточенным упрямством уходила все дальше, подбиралась к общему забору поселка, перепрыгивая через глубокие озера грязи, перемазывая и утяжеляя подошвы многострадальных кед липкими комьями земли. Ей было все равно, она была готова сбежать хоть на край света, лишь бы быть уверенной, что Гончаров не смотрит на нее из окон офиса, не станет смущать ее тем, что никогда не сбудется. Время разговоров прошло. Теперь время кидать камнями… или как там говорят. Кинуть бы камнем в Гончарова!
Маша заметила машину, кружащую по полю, и первым ее желанием было спрятаться за ближайшим кустом, пока ее не заметили. Но машина, их общая "Нива", развернулась и уверенно направилась прямо в Машину сторону, бежать было поздно. Неужели Гончаров решил продолжить их странную беседу? Но из машины выскочила разъяренная Юля.
– Ты почему не берешь трубку? – затараторила она. – Я обзвонилась, то занято, то абонент недоступен, то просто эти дурацкие гудки. Я знаю, на поле телефон плохо ловит, но не настолько же.
– Я его забыла, наверное, – растерялась Маша. Так и было, она оставила его в старом офисе. Слишком поспешно сбегала, как преступник из ограбленного банка. Чего боялась? Что Гончаров бросится вслед? Наивная рыжая дурочка.
– Ты все сфотографировала? – спросила Юля, чуть успокоившись. Но, судя по трепыханию ее небольшой, почти плоской груди, что-то внутри билось и просилось наружу.
– На три презентации хватит, – буркнула Маша, просматривая сделанные фотографии на маленьком экране. – А у тебя-то чего стряслось? Тебя прямо трясет.
– Так заметно, да? – огорчилась Юля. – Да это все… Ольга эта!
– Ольга? – моментально оживилась Маша.
– Вернее, Роберт, – покачала головой Юля. – Ты же знаешь, да?
– О чем? Что он тебе нравится? Да, знаю, – кивнула Маша, улыбнувшись. – Роберт всем нравится, только проблема в том, что сам Роберт больше всего любит самого Роберта. Если бы он мог, он бы, наверное, сам с собой жил.
– Мне, между прочим, нужен совет!
Все последние недели влюбленная Юля старательно подкармливала Роберта Левинского пирожками якобы своего приготовления, что было полнейшей неправдой, ибо готовить Юля не умела. Соответственно, ею было принято решение покупать пироги, выдавая их за свои. Невинная шалость. Пироги Юля покупала в очень странном месте, в трапезной старообрядческой церкви на площади Ильича, недалеко от места, где жила. Старообрядцы пекли круглый год, и пекли хорошо. Пироги со сливой, ежевичные, абрикосовые, яркие плетенки с творогом и округлые кулебяки с рыбой. Не только пирогами славилась старообрядческая трапезная, там были и картошечка жареная с корочкой, и хрустящие куриные ножки, и гренки, натертые чесноком. У старообрядцев столовался весь район, включая актеров из киностудии неподалеку – так вкусно они готовили. Но не тащить же на работу судок с соляночкой. Поэтому пироги. Юля переживала, что, когда начнется пост, пирогов с мясом не будет, а Роберту они, кажется, пришлись по вкусу. Маша смеялась над Юлиными ухищрениями, над ее слепой уверенностью в эффективности дороги, проложенной к сердцу через желудок. Роберт, впрочем, пироги ел. И к тому же кто Маша, чтобы осуждать. Не она ли бегала вокруг Роберта с его любимым кофе в надежде на то же самое. В призрачной надежде.
– Страна Советов развалилась в восьмидесятых, – пробурчала Маша, порядком уставшая от своего недобровольного участия в кулинарном совращении Роберта Левинского.
– Чего ты такая злющая? Тебе не идет! – обиженно бросила Юля.
– Мне не идет платиновый блонд, это да, – ответила Маша резко. – Но я же и не перекрашиваюсь в него. А быть злой мне вполне идет. И я повторю в сотый раз, осторожнее с Робертом. Он сладко стелет, да жестко…
– Спать? – Юля прыснула в кулак. – А ты что, спала? На жестком?
– Дура! – фыркнула Маша, но тоже не сдержалась и рассмеялась.
– Между прочим, как выясняется, не один только Роберт нравится Роберту, – возмущенно воскликнула Юля.
– Что? Неужели свершилось чудо, и наш герцог пригласил тебя на свидание?
– Ага, пригласил. Билеты принес на концерт, в Большой театр, между прочим. Прилетает какая-то итальянская опера, будет там голосить.
– Роберт тебя позвал на оперу? – вытаращилась Маша, ибо, как хотите, а этого она не ожидала.
– Пригласил, да, – буркнула та. – Но не меня.
– А кого? – опешила Маша. Юля демонстративно вернулась в "Ниву", завела мотор, принялась щелкать пальцем по датчикам, словом, тянула паузу. Интрига была брошена, и Маша поспешила запрыгнуть в грязный внедорожник. Тогда Юля повернулась к ней и зачастила:
– Я уже неделю как замечала. То они чай вместе пьют, то кофе. То он ей половинку пирога отдал, вишневого…
– Который ты как бы пекла.
– Ну а что? – с вызовом переспросила Юля. – Главное, куда твой Гончаров смотрит!
– Он вовсе и не мой Гончаров… постой. Так он что, Ольгу Дмитриевну пригласил сегодня в Большой? – вытаращилась Маша, и все, что случилось сегодня в ее старом кабинете, вдруг предстало перед ней в новом свете. Что, если мадам Гусеница осмелилась заставить Гончарова ревновать? Что бы он сделал при таком раскладе?
– Не только пригласил. Он ее забирает из дома, чтобы, цитирую, посидеть, кофейку попить перед спектаклем.
– Ты уверена? – нахмурилась Маша. Все же одно дело принять у другого мужчины половинку пирога с вишней и совершенно другое – поехать с ним в оперу, разрешить ему за собой заехать.
– Уверена ли я? "Заезжай в Большой Афанасьевский, я предупрежу охрану"! Ее слова, не мои.
– Большой Афанасьевский? – Маша побледнела. Наверное, они с Гончаровым поругались. Наверное, она, эта чертова Гусеница, специально пытается вызвать у него ревность и поэтому согласилась ехать в театр с первым подвернувшимся кандидатом. Но разве важно это, если они живут вместе. ЖИВУТ! Маша отвернулась, прикусила губу, пытаясь справиться с навернувшимися слезами. Дурацкая идея – в такой день накрасить глаза. Все размажется, когда столько раз за день хочется плакать.
– Чего мне делать-то? – Юля потребовала от Маши ответа.
– Радуйся, – прошептала она. – Роберт – подарок сомнительный. Поверь, тебе просто повезло.
– Да не хочу я, чтобы мне так везло! – обиделась Юля. – Я хочу замуж. За Роберта.
– Что ж, тогда убей Гусеницу, – буркнула Маша, выпрыгивая из автомобиля. Она побежала в корпус, влетела внутрь, желая только одного – закрыться в туалете или в техпомещении и прийти в себя, взять свои чувства под контроль. Гончаров был так мил, говорил с Машей, улыбался, предлагал покатать по полю. Почти что сделал шаг навстречу. Почему? Почему сегодня? Конечно, именно поэтому!
Маша сейчас все бы дала за мгновение одиночества. Как назло, в холле офиса въездной группы толпилось море людей. Менеджеры, клиенты, секретарь на телефоне, кто-то еще, кто просто пришел выпить чаю. Маша огляделась, дернулась направо, в сторону техпомещения, и тут же уперлась в Гончарова. Собственной персоной.
– Сфотографировала все? – спросил он, с подозрением разглядывая ту бурю эмоций, что отражалась на Машином лице. Она кивнула, отвернулась, попыталась пройти, но Гончаров удержал ее за предплечье. Он прикоснулся к ней впервые с той злополучной ночи, когда Маша уехала на такси в свою персональную преисподнюю. – Маша, что случилось? На тебе лица нет!
– Лицо на месте, не переживайте, – она почти грубила, не контролируя того, сколько сарказма попадало в ее голос. – Презентация будет через несколько часов.
– Почему ты делаешь вид, что ничего не понимаешь? Мне наплевать на презентацию.
– Зачем же ВЫ тогда спрашиваете, гражданин начальник? И, пожалуйста, давайте держаться в рамках субординации. Мы с ВАМИ на брудершафт не пили. А если даже и пили – все равно.
– Мария! Что за чертовщина? – нахмурился Гончаров, сделал шаг вперед и сжал обе ее руки в своих ладонях. Это было уже чересчур, и Маша вдруг почувствовала, как слезы в ее глазах высыхают, как дождь, упавший по недоразумению на выжженную пустыню.