Всего за 399 руб. Купить полную версию
При этом Платонов не склонен был поступиться сложившимися прежде понятиями о ценностях духовных и даже общественно-политических. Сфера российской культуры – а значит, и творческой деятельности российской интеллигенции – оставалась для него прежней. В те годы она включала и эмигрантскую среду (к которой принадлежала к тому же семья одной из его дочерей). Следовательно, читательским кругом оставались все причастные к русскоязычной литературе – и в Стране Советов, и за рубежом, все интересующиеся российской историей. Российские эмигранты справедливо полагали (и писали о том), что историк рассчитывал и на их восприятие новых его трудов. Действительно, за рубежом сразу же появились отклики на его новые книги (причем таких видных ученых и общественных деятелей, как П.Н. Милюков, А.А Кизеветтер, П.Б. Струве), а в русскоязычных школах диаспоры знакомились с историей России именно по его учебникам.
Психологически сотрудничество Платонова с советской властью было облегчено тем, что он сразу же нашел общий язык с первым руководителем советской архивной службы Д.Б. Рязановым – "образованным, благородным и симпатичным человеком" (слова из Автобиографии Платонова, предназначенной для напечатания в Германии, где Рязанов был хорошо известен как всемирно признанный знаток истории марксизма). Рязанов сделал Платонова своим заместителем, а после перевода правительственных учреждений в Москву Платонов стал главой управления архивами Петрограда.
В первой половине 1920-х годов Платонов воспринимался не только как виднейший ученый и преподаватель высшей школы. Показательны "личные впечатления" А.В. Луначарского, которые он формулирует "в ответ на секретное отношение Управления делами Совнаркома" от председателя Совнаркома В.И. Ленина "дать характеристики" некоторым известным деятелям культуры: "Академик Платонов – ума палата. Сейчас, кажется, избран в президенты Академии, замечательный историк правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса, потом привлечен Рязановым в качестве своего помощника по управлению архивом в Петрограде, а сейчас управляет ими более или менее единолично под общим контролем М.Н. Покровского. Держится в высшей степени лояльно и корректно…" Документ датирован 9 мая 1921 г. И не соответствовавшие действительности слухи об избрании Платонова президентом Академии – показатель того положения, которое приписывало ему тогда общественное мнение.
Эти слова наркома просвещения из "секретного" документа стали известны читателю через пятьдесят лет, а для широкого ознакомления той же весной 1921 г. была опубликована рецензия заместителя наркома Наркомпроса Покровского на книгу Платонова "Борис Годунов". О том же, какое значение придается мнению Покровского, можно было узнать незадолго до того из газеты "Правда", напечатавшей 9 февраля 1921 г. статью Ленина "О работе Наркомпроса", где о Покровском сказано было, что он осуществлял руководство наркоматом не только как "заместитель наркома", но и "как обязательный советник (и руководитель) по вопросам научным, по вопросам марксизма вообще".
Рецензия Покровского (в кн.2 журнала "Печать и революция") обвиняла Платонова в тенденциозном изложении материала, в "классобоязни", в нежелании видеть определяющую роль классовой борьбы в истории. Отмечая, что книга "в дни безумного бумажно-типографского кризиса" издана достаточно большим тиражом, Покровский, по существу, отлучает Платонова от советской науки, завершая фразой: "Буржуазия умеет издавать своих. Когда-то мы научимся?" Тональность рецензии воинствующего идеолога новых исторических представлений, возможно, объясняется и тем, что он в книге Платонова тоже увидел то, о чем тогда же писал в рецензии пражского журнала "Русская мысль" (апрель 1922 г.) академик-эмигрант П.Б. Струве: "Роковая моральная аналогия мерзостей Смутного времени с мерзостями "великой революции" неотразимо встает перед умом читателя замечательной книги С.Ф. Платонова, и мы не можем отделаться от мысли, что эта аналогия присутствовала в его уме".
Для современников в 1920-е годы именно Платонов и Покровский были самыми заметными фигурами среди историков и самыми известными из них за границами СССР. Они олицетворяли разные направления развития науки отечественной истории, разные представления о том, что и как надо изучать: по Платонову, придерживавшемуся традиционной методики, все темы, и по первоисточникам, в зависимости от их фактологической основы; по Покровскому – лишь "актуальную" тематику, преимущественно нового времени, и руководствуясь прежде всего социологическими схемами.
Еще в мае 1923 г. Покровский прочитал курс лекций по истории русской исторической науки с демонстративно подчеркиваемым названием "Борьба классов и русская историческая литература", тотчас же напечатанный. Это – лекции в Петроградском Коммунистическом университете имени Зиновьева, сходном по программе и направленности образования с Коммунистическим университетом имени Свердлова в Москве, где Покровский выступал не раз и где ему приходилось слушателей, зачастую не имевших даже школьного образования, "наспех накачивать марксизмом". В начальной лекции он сообщил, что должно изменить преподавание и на "старых факультетах общественных наук" (в университетах), "понемногу коммунизируя, и, я бы сказал, свердловизируя, и зиновьевизируя их снизу". И для этого Покровский прежде всего старался опровергнуть "ошибку многих очень авторитетных товарищей" (имеются в виду Луначарский, Рязанов и другие более объективно мыслящие ученые-коммунисты), рассуждающих так "Это установлено в науке, это – факты", и ссылающиеся при этом на труды дореволюционных историков. Между тем, по мнению Покровского, это "вовсе не факты", а "отражение фактов" в зеркале с чрезвычайно неправильной поверхностью… в умах людей сквозь призму их интересов, главным образом классовых". Ряд упоминаемых имен таких дореволюционных историков открывает имя Карамзина, а замыкает имя Платонова.
Покровский противопоставлял национальному интернациональное, объявляя носителей национального начала в культуре шовинистами, а понятия об общечеловеческом подменял сугубо классовыми, ориентируясь сам (и безапелляционно направляя к тому других) не на критерии общепризнанных традиционных моральных ценностей, а на требования политической конъюнктуры. Покровский – воинствующий лидер историков-марксистов противопоставил себя и своих последователей историкам "старой школы" и все более вытеснял с "исторического фронта" и с "фронта просвещения" так называемых буржуазных специалистов; слово "фронт", подразумевающее и линию разделения одних и других, и тенденцию к наступлению, тогда было особенно в ходу в партийно-государственных постановлениях и в публицистике, внедрялось в язык науки.
Платонов полагал, что его положение в мире науки и в более широкой общественной среде не позволяет ему оставаться безучастным. Свои общественные позиции ученый позднее охарактеризовал откровенно в октябре 1930 г., находясь уже в тюремном заключении. У него первоначально "являлась надежда, что страна постепенно изживет переходный период смуты" (характерно применение именно Платоновым этого термина для обозначения явлений послереволюционных лет!). Ему хотелось "ускорить… процесс оздоровления жизни" и своей работой историка, и организатора науки. При этом он "считал возможным и дозволительным открыто заявлять свои точки зрения немарксистские. Такую свободу мнения и слова… считал допустимым". Но "наряду с впечатлениями оптимистического характера, к середине 20-х годов стали нарастать и иные"; и это побуждало к "противодействию воинствующему коммунизму". Признание, так именно сформулированное, можно считать и вырванным насильственно на следствии.