В начале войны, когда его родной Херсон захватили немцы, Жоре Веретенику исполнилось только четырнадцать лет. Распрощавшись с матерью, он пошёл на восток. В одну из ночей ему удалось перейти фронт. Паренька взяли к себе моряки-пограничники, воевавшие близ Херсона. Он стал у них разведчиком: под видом местного мальчишки ходил по занятым врагом сёлам. Однажды ехавшие в штабном автобусе немцы, увидев его, посадили к себе в кабину рядом с шофёром, чтобы он показал дорогу. Он показал её так, что автобус степным просёлком прикатил прямо в расположение наших войск. А пятой в группе Морозова была радистка Соня Дубова.
Они облюбовали возвышенность, с которой весь Ялтинский порт и море видны были как на ладони, и, затаившись в кустах, стали наблюдать. Соня приготовила радиостанцию для передачи.
Час шёл за часом, но в порту не было замечено ничего нового. Минул короткий зимний день. Наступила ночь…
Не принёс ничего и следующий день.
Наступил пятый, последний день вахты. Над лесистыми вершинами гор медленно светлело по-зимнему пасмурное небо. Веретеник просматривал в бинокль безбрежную, совершенно пустынную равнину моря, ещё полускрытую дымкой ночного, медленно тающего тумана. Морозов и Глоба с автоматами наготове внимательно вглядывались в тёмный кустарник, покрывающий склоны высоты и лощинку, тянущуюся под ней: не подкрадываются ли немцы? Калиниченко, свернувшись под кустом на припорошённой снегом опавшей листве, отдыхал после ночной вахты. Как всегда, начеку сидела возле раскрытой, готовой к немедленному действию радиостанции Соня, одетая в ватник и флотскую чёрную шапку, из-под которой виднелись наушники. Как непохожа была она сейчас на ту светловолосую девушку в пёстреньком сарафанчике, которая вскоре после начала войны впервые вошла в цех симферопольского завода, чтобы делать гранаты. Тогда ей было только семнадцать… Пожалуй, не сразу бы узнали её и те, с кем год назад Соня училась на курсах радисток: постоянная тревога сделала более взрослым её лицо.
Веретеник в этот утренний час наблюдал особенно старательно. Позже вряд ли покажется какой-нибудь гитлеровский корабль: фашисты побаиваются налётов нашей морской авиации, их суда предпочитают ходить ночью.
Но вот и туман над морем почти рассеялся, а оно по-прежнему пустынно. Через полчаса-час станет совсем светло.
Неужели и последний день окажется неудачным?
Размышляя так, Морозов потянулся к вещевому мешку, вынул консервную банку, достал из ножен финку – пора, пожалуй, всем завтракать.
– Вижу, идут! – вдруг услышал он голос Веретенника.
– Где?
– Там, – показал Веретеник.
Морозов присмотрелся: из серо-голубоватой дымки одно за другим выступали чёрные пятнышки, медленно ползущие по равнине моря.
Поднялся, услышав голоса, Калиниченко. Взоры всех обратились к морю. Только Глоба продолжал наблюдать – не обнаружили ли их немцы?
Не отрывая глаз от бинокля, Веретеник считал:
– Один, два, три… пять…, десять… двадцать единиц!
– Приготовься! – предупредил Морозов Соню. – Сейчас уточним курс, и передавай…
– Поворачивают! – сказал Веретеник. – К Ялте!
– А какие корабли? – спросил Морозов.
– Сейчас определю… – Веретеник повёл биноклем вдоль теперь уже отчётливо видного каравана. – Самоходные баржи… Транспорты… В охранении морские охотники.
– Соня, передавай! – скомандовал Морозов. Заглядывая в таблицу кода, Соня склонилась над серой коробкой рации, быстро застучала ключом.
– Передано! – доложила она.
– Собираться, уходим! – приказал Морозов и бросил в мешок так и невскрытую консервную банку, сунул финку в ножны. Оставаться на высоте было небезопасно: радиоразведка противника, возможно, уже определила место, откуда велась передача, жди облавы.