Всего за 229 руб. Купить полную версию
Стоило Григорию понять противоречивость своего положения, как у него пропала всякая охота активного участия в борьбе. "В эти дни Григорий, уходя от черных мыслей, пытаясь заглушить сознание, не думал о том, что творилось вокруг и чему он был видным участником – начал пить" (Т. 4. С. 269). Это "создавало иллюзию подлинного веселья и заслоняло собой трезвую лютую действительность" (Т. 4. С. 270). Однако уже ничто не может отвлечь его от лютой действительности, сгладить обострившиеся противоречия. В бою под Климовкой он воочию убеждается, к чему ведет начатая им борьба – к уничтожению таких же, как и он, трудящихся: "Кого же рубил!.. Братцы, нет мне прощения!.." (Т. 4. С. 282-283).
Этот эпизод явился как бы заключительным актом в той внутренней драме, которая разыгралась в душе Григория, когда он начинает осознавать ошибочность своего пути.
После этого у него "сердце пришло в смятение": он "захворал" "тоской", потому что, как признается он Наталье, "неправильный у жизни ход, и может, и я в этом виноватый... Зараз бы с красными надо замириться и – на кадетов. А как? Кто нас сведет с Советской властью? Как нашим обчим обидам счет произвесть?" (Т. 4. С. 302).
Трагизм его положения в том, что, отвергнув свои старые убеждения, он ничего положительного вместо них не находит. Но как только Григорий понял, что восстание антинародно, он теряет к нему всякий интерес. Если раньше, когда ему казалось, что он стоит на правильном пути, он активно участвовал в контрреволюционном восстании, то сейчас, поняв свою ошибку, он становится равнодушным к исходу восстания: "Он не болел душой за исход восстания. Его это как-то не волновало" (Т. 4. С. 371). В этом отношении примечателен эпизод, когда "впервые Григорий уклонился от прямого участия в сражении": "Странное равнодушие овладело им! Нет, не поведет он казаков под пулеметный огонь. Незачем. Пусть идут в атаку офицерские штурмовые роты. Пусть они забирают Усть-Медведицкую... Не трусость, не боязнь смерти или бесцельных потерь руководили им в этот момент. Недавно он не щадил ни своей жизни, ни жизни вверенных его командованию казаков. А вот сейчас словно что-то сломалось... Еще никогда до этого не чувствовал он с такой предельной ясностью всю никчемность происходившего". И снова со всей беспощадностью встали перед ним прежние противоречия. "Нехай воюют. Погляжу со стороны. Как только возьмут у меня дивизию – буду проситься из строя в тыл" (Т. 4. С. 103 – 104) (выделено мною. – В. П.). Его сомнения, колебания, противоречия, страдания ослабляют его волю, его активность. В нем происходят глубокие психологические изменения. На этом процессе внутреннего преображения и сосредоточивает свое внимание М. Шолохов: нельзя же понять человека, не поняв его внутреннего содержания, его мыслей, чувств и стремлений.
Начиная с этого эпизода, мы ни разу не видим Григория в бою с красными. Смерть Натальи, тиф, отступление в обозе, возвратный тиф – таковы жизненные вехи Григория до его вступления в Первую Конную. Он вместе с Прохором "мирно, по-стариковски" отступает: "То, что происходило на отодвигавшемся к югу фронте, его не интересовало" (Т. 5. С. 267). Он понимал, что война подходила к концу. И со всей очевидностью Григорий ощутил позорность этого конца для себя и всех трудящихся, принимавших участие в белогвардейском движении, тогда, когда он, снова заболевший тифом, слушал старинную донскую песню: "Над черной степью жила и властвовала одна старая, пережившая века песня... И в угрюмом молчании слушали могучую песню потомки вольных казаков, позорно отступавшие, разбитые в бесславной войне против русского народа" (Т. 5. С. 279). Как личное горе переживает Григорий позорность этой бесславной войны, слушая песню. "Словно что-то оборвалось внутри Григория... Внезапно нахлынувшие рыдания потрясли его тело, спазма перехватила горло" (Т. 5. С. 278). Только после разгрома белой армии, докатившись до Новороссийска, большая часть казачества влилась в Красную Армию. Вступил и Григорий Мелехов. Здесь его духовное настроение коренным образом меняется. Он снова активен, храбр, энергичен. Практический опыт, который он приобрел в гражданской войне, привел его к ясному и твердому пониманию, что белогвардейцы ему "насолили достаточно" и враждебны трудовому человеку. Вот почему, находясь в Красной Армии, он "с таким усердием навернул" корниловского "полковничка", когда ему "довелось цокнуться в бою" с ним, что от него только "полголовы вместе с половиной фуражки осталось". Об этом рассказывает Прохору сам Григорий. Да и сам Прохор заметил изменения, происшедшие с Григорием. "Переменился он, как в Красную Армию заступил, веселый из себя стал, гладкий как мерин" (Т. 5. С. 309). Это же было сразу видно, как только Григорий принимает решение никуда не уходить, а вступить в Красную Армию: "Поехали на квартиру, ребятки, держи за мной! – приказал повеселевший и как-то весь подобравшийся Григорий".
Возвращаясь из Красной Армии, он "с наслаждением мечтал о том, как... поедет в поле". Он мечтал о тихой, мирной жизни, и на все был готов, "лишь бы жить спокойно". Если раньше Григорий активно участвовал во всех крупных событиях своего времени, то сейчас он пытается совсем устраниться от общественной жизни: и его "земля кликала к себе, звала неустанно день и ночь" (Т. 4. С. 293). Но первый же разговор с Кошевым убеждает его в том, что жизнь оказывается не такой уж простой, "какой она представлялась ему недавно. В глупой, ребячьей наивности он предполагал, что достаточно вернуться домой, сменить шинель на зипун, и все пойдет как по писаному: никто ему слова не скажет, никто не упрекнет, все устроится само собой, и будет он жить да поживать мирным хлеборобом и примерным семьянином. Нет, не так это просто выглядит на самом деле" (Т. 5. С. 374). И этот период жизни Григория в трактовке некоторых исследователей принял одностороннее толкование. Стремясь во что бы то ни стало доказать, что Григорий лишается положительных качеств своего характера, В. Гура писал о том, что "Григорий Мелехов страшится расплаты за свои преступления перед народом, теряет мужество, узнав о расстреле Платона Рябчикова" (Гура В. Указ. соч. С. 123). В. Гура упоминает при этом только о том, что он "содрогался от испуга и отвращения" к себе, идя на регистрацию в ЧК. Но это только одна сторона его чувств и мыслей, которая действительно могла бы представить Мелехова слабым и трусливым! Но Григорий Мелехов не таков. Когда он шел регистрироваться, ему встретился Фомин, который сказал, "что политбюро офицеров зачинает арестовывать", и посоветовал: "Лучше бы тебе, парень, смыться отсюда, да поживее". А между тем Григорий твердо решил никуда не уходить: "Поднимаясь по каменным ступенькам двухэтажного здания политбюро, он думал: "Кончать – так поскорее, нечего тянуть! Умел, Григорий, шкодить – умей и ответ держать!" (Т. 5. С. 384).
В переживаниях Григория наблюдается и страх, и испуг перед тюрьмой ("Сроду не сидел и боюсь тюрьмы хуже смерти"), и отвращение к этому страху, которое сменяется твердым решением явиться в ЧК и держать ответ, а когда возвратился домой, то почувствовал досаду, презрение к самому себе за то, "что там, в Вешенской, струсил и не в силах был побороть охвативший его страх" (Т. 5. С. 368), и, рассказывая об этом Аксинье, он высмеивал себя и несколько преувеличивал "испытанные переживания" (Т. 5. С. 388). Вот почему он "презрительно, как о постороннем, сказал: – Жидковат оказался на расплату... Сробел".