Всего за 59 руб. Купить полную версию
А что же было? – задает себе и читателям вопрос Снайдер и отвечает на него каждой главой монографии: были повторяющиеся этапы чудовищно примитивной жестокости, обусловленные идеологическими, политическими, экономическими, футуристическими и всякими прочими государственными целями, но неизменно направленные на уничтожение человеческого в человеке. Оперируя огромным объемом документов из семнадцати архивов шести стран, научных истолкований и открытий, мемуаров и личных "памяток" на многих языках, то есть в основном теми материалами, которые обрели гласность в последнее двадцатипятилетие, ученый рассказывает, показывает, сопоставляет и анализирует прошлое. Среди свидетелей и заложников времени, которых он привлекает к участию в монографии, есть и небольшая группа европейской творческой интеллигенции: Ханна Арендт, Анна Ахматова, Александр Вайсберг, Гюнтер Грасс, Василий Гроссман, Гарет Джонс, Артур Кестлер, Джордж Оруэлл и Юзеф Чапский. Эпиграфами к монографии Снайдер берет и слова о грехопадении и покаянии из украинской народной думы "Буря на Черном море", и рефрен из "Фуги смерти" еврейского поэта Пауля Целана ("Золотые косы твои, Маргарита, пепельные твои, Суламифь"), и строку литовского поэта Томаса Венцлова из стихотворения "Щит Ахилла", посвященного в 1972 году Иосифу Бродскому, и фразу "Все течет, все изменяется. Но нельзя дважды попасть в тот же тюремный поезд" из романа Василия Гроссмана "Все течет". Заканчивая вступление, Снайдер припоминает строчку из "Реквиема" Анны Ахматовой: "Хотела бы всех поименно назвать, да отняли список и негде узнать…" – и тут же откликается на нее: "Благодаря открывшимся архивам во всех странах Восточной Европы, мы знаем, где искать этот список; благодаря неутомимому труду историков, мы в силах его хотя бы отчасти восстановить".
Глава за главой Снайдер показывает, рассказывает и анализирует этапы массового уничтожения населения. Первенство принадлежало сталинскому режиму. Начав в 1928–1932 гг. принудительную коллективизацию сельского хозяйства и "раскулачивание" (то есть лишая собственности, выселяя с насиженных мест, поражая в гражданских правах, заключая в лагеря) "кулаков" и "подкулачников", которые этому сопротивлялись, режим к 1933 году выморил голодом пять миллионов душ по всей стране, но пик смертности – три миллиона триста тысяч – достался Украине. В эти миллионы погибших Снайдер включает население и титульной нации республики, и ее этнических меньшинств. Он передает, к примеру, рассказ украинской польки, потерявшей в голодомор 1933 года родителей и пятерых братьев (она и сама погибла через несколько лет в "польской операции"), как самый младшенький в предсмертном бреду "видел поле пшеницы" и шептал: "Теперь мы будем жить". Еще один из его примеров – прощальное письмо, дошедшее до сына от умирающих на селе родителей с просьбой заказать по ним кадиш.
В рамках Большого террора, "искоренявшего всех внутренних врагов Советского Союза", Снайдер рассматривает только классовый и национальный террор. К первому относится операция по репрессированию бывших (то есть уже раскулаченных и наказанных) кулаков как антисоветского класса. В оперативном приказе НКВД СССР № 00447 от 30.07.1937 г. указано, что репрессии подлежат четыре контингента "бывших кулаков": вернувшиеся после отбытия наказания; бежавшие из лагерей или трудпоселков или скрывшиеся от раскулачивания; состоявшие ранее в повстанческих, террористических или бандитских формированиях, независимо от того, отбыли ли они наказание, бежали из мест заключения или скрылись от репрессий; находящиеся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях.
Составители приказа исходят из того, что все "бывшие кулаки" не могут не продолжать вести активную подрывную деятельность, и предписывают две меры наказания: для наиболее враждебных – расстрел, для менее активных – восьми-десятилетнее заключение в исправительно-трудовые лагеря. НКВД выдавало республикам, областям и краям "лимиты" на определенное число репрессированных, но всегда поощряло их превышение. На местах же исполнительным "тройкам" разрешалось по своему усмотрению менять меру наказания – вместо лагеря расстрел и наоборот. В отношении бывших кулаков, уже находившихся в лагерях, выделялись только расстрельные "лимиты".