Я постучал в дверь, окошко открылось, и выглянула толстуха. Все четверо, видимо, только собирались на работу. Окно захлопнулось, но я успел расслышать, что Хуана мне что-то крикнула. Я ждал, и вскоре появилась она. На этот раз на ней было белое платье стоимостью песо в два, если не больше, белые туфельки и чулки. Она напоминала школьницу-выпускницу из какого-нибудь провинциального городка. Я сказал: "Хэлло, как поживаешь?", и она ответила, что очень хорошо, gracias, а как я? Я сказал, что жаловаться грех, и слегка подался к двери в надежде, что почувствую запах кофе. Но кофе не пахло. Тогда я вынул письмо и спросил, что все это значит.
- Да. Я просить тебя прийти. Да.
- Это я понял. Но остальное… У нас же не было никакого свидания, это уж точно.
Она продолжала изучающе смотреть на меня и на письмо, а я, несмотря на голод, на то, как по-дурацки она со мной поступила, и на всю нелепость ситуации, испытывал к ней то же чувство, что и прежде, чувство, которое испытывает любой мужчина к женщине и еще, пожалуй, к ребенку. Что-то было такое в ее манере говорить, держать голову, в каждом жесте и слове, от чего у меня перехватывало горло и становилось трудно дышать. Безусловно, ребенком она не была. Она была индианкой, и этим все сказано. И все равно горло перехватывало, может, даже сильнее именно оттого, что она была индианкой, так как это означало, что, какая она есть, такой навсегда и останется. Дело, оказывается, в том, что она просто не знала, о чем написано в письме, Хуана не умела читать.
Она позвала толстуху, та прочитала письмо вслух, после чего обе разразились сердитой трескотней. Вышли другие две подружки. Тут она схватила меня за руку:
- Авто. Ты можешь ехать, да?
- Да. Когда-то у меня был автомобиль.
- Тогда идем. Идем быстро.
Мы пошли по улице, завернули к какому-то сараю, где было устроено некое подобие гаража. Там жались друг к другу старые разбитые машины с наклеенными на ветровое стекло талончиками, наверное, для шерифа, и где-то посредине между ними красовался новехонький ослепительно красный "форд". Он сверкал, точно нарыв на шее матроса. Она подошла к нему, размахивая руками: в одной письмо, в другой ключи.
- Вот. Теперь мы ехать. Калле Венесуэла.
Я влез, и она влезла. Двигатель заводился немного туго, но все же завелся, и мы выкатили в уличную тьму. Я понятия не имел, где находится калле Венесуэла, она старалась показать, но совсем запуталась в лабиринте улиц с односторонним движением. В конце концов мы заблудились и оказались в центре только через полчаса. У парка она попросила меня притормозить, выскочила и подбежала к колоннаде, где за столиками под открытым небом располагалось человек пятьдесят парней. Перед каждым стояла пишущая машинка, каждый в черном костюме. В Мексике черный костюм означает, что вы человек очень образованный, а грязные черного цвета ногти - что у вас много работы. Когда я подошел, она яростно спорила с одним из парней. Наконец он сел за машинку, воткнул в нее листок бумаги, что-то напечатал и протянул ей. Она подбежала ко мне, размахивая листком. Я взял его. Там оказалась поправка: "Querido сэр Шарп" вместо "Querido Джонни", и она хотела знать, устраивал ли меня такой вариант.
- Это письмо большой ошибка.
Она порвала его.
Ладно, неважно. Результатом социалистических преобразований являлся тот факт, что ровно половина населения города приходила к этим идиотам с просьбой написать письмо, что и она сделала. Но, видно, парень был очень занят и не понял ее и потому соорудил любовное послание. Конечно, надо было прийти сюда и получить обратно деньги. Я не винил ее, но все еще не понимал, чего ей надо, и все еще страшно хотел есть.
* * *
- Авто! Тебе нравится, да?
- Сногсшибательная тачка! - Мы снова ехали по Боливару, и я давил на клаксон, что законом не возбранялось. В машины, предназначенные на экспорт в Мексику, первым делом ставили самые большие и громкие гудки, которые только можно было отыскать в Детройте; этот к тому же издавал два звука одновременно, что создавало впечатление, будто где-то в тумане на Ист-Ривер движутся навстречу друг другу два парома. - Похоже, твой бизнес процветает?
Я не хотел обидеть ее, слова слетели с губ непроизвольно, и если она это и заметила, то виду не подала.
- О нет! Я выиграла!
- Как?
- Билет. Ты помнить?
- О, мой билет?
- Ну да! Я выиграла. В лотерея, авто и пять сотен песо. Авто очень красивая. Но я не уметь ехать.
- Ну так я умею. Так что не беспокойся. Кстати, насчет пятисот песо… У тебя есть с собой хоть немного?
- О да. Конечно.
- Прекрасно. Тогда ты угостишь меня завтраком. Мой желудок пуст, muy пуст. Понимаешь?
- О, почему ты сразу не сказать? Да, конечно, сейчас мы поесть.
Я остановился у "Тупинамбы". Ресторан еще не открылся, но кафе работало на полную катушку. Мы заняли столик в углу, где было темно и прохладно. Ухмыляясь, подошла моя старая знакомая, официантка, и я не стал тратить времени даром.
- Апельсиновый сок, самый большой графин. Яичницу из трех яиц с жареной ветчиной. Так, потом tortillas, стакан молока, мороженое, кофе со сливками.
- Bueno.
Она положила в чашечку кофе ложку мороженого, придвинула к себе и протянула мне сигарету. Первая за три дня. Я с наслаждением затянулся, откинулся в кресле и улыбнулся ей:
- Вот, такие дела…
- Да.
Но она не улыбнулась в ответ и стала смотреть куда-то в сторону. Курила и всего раза два подняла на меня глаза, словно собиралась сказать что-то, но не решалась, а я чувствовал, что мысли ее заняты чем угодно, только не билетом.
- Так, значит… у тебя до сих пор нет песо?
- В общем, да.
- Ты не работать, нет?
- Работал, но меня выгнали. Так что в настоящее время ничем не занят.
- А ты бы хотеть работать, да? На меня?
- Гм… А что я должен делать?
- Играть гитара… может быть. Так, чуть-чуть. Писать письмо, считать деньги, говорить Ingles, помогать мне. Работа нетяжелая. В Мексике никто сильно не работает. Так, да? Тебе нравится?
- Погоди минутку. Что-то я не все понимаю.
- Теперь у меня есть деньги, и я хочу открыть дом.
- Здесь?
- О нет, нет. В Акапулько. В Акапулько я иметь очень хороший друг, большой politico. Открою хороший дом, с хороший музыка, вкусный еда, с красивыми девочками - для американцев.
- А-а, для американцев.
- Да. Много американцев ехать в Акапулько. Там ходить большой паром. Хорошие люди, хорошие деньги.
- И я при всем этом. Некая комбинация писаря, бармена, вышибалы, увеселителя, секретаря и бухгалтера этого прелестного заведения в одном лице, так, что ли?
- Так, так.
- Гм…
Принесли еду, и некоторое время я был целиком поглощен ею, однако чем дольше думал о ее предложении, тем занятнее оно мне казалось.
- Это заведение… Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы оно было первоклассным, верно?
- О да, очень. Мой друг politico, он говорить, что американцы охотно платят по пять песо.
- Пять чего?
- Песо.
- Послушай, скажи своему другу politico, пусть он заткнет пасть и не болтает глупостей. Если американец платит меньше пяти долларов, он уверен, что данное заведение - полное фуфло и дрянь.
- Думаю, ты немножко есть сумасшедший.
- Я же сказал: пять долларов, а это значит восемнадцать песо!
- Нет, нет, быть не может! Ты меня обманывать.
- Ладно, поступай как хочешь. Можешь нанять своего politico управляющим.
- Так ты серьезно?
- Вот, могу поднять правую руку и поклясться хоть Божьей Матерью. Нет, тут необходима система. За его деньги ему нужно действительно что-то дать.
- О да, да! Конечно!