— Не знаю! — прокричал он.
— Ну хорошо, пойди скажи Доми.
Кико постоял под дверью еще несколько секунд и наконец отправился в кабинет, где Мерче и Пабло разговаривали об углах и биссектрисах; застыв на пороге, он громко возвестил, смутно чувствуя, что мешает:
— А Крис наложила в штаны.
— Ладно, ступай себе, ябеда, — сказала Мерче.
Он повернулся.
— И закрой дверь! — крикнул Пабло ему вслед.
Он встал на цыпочки, ухватился за ручку и хлопнул дверью. И тут, перекрывая голос Лолы Бельтран, распевавшей «Эй, Халиско, не бахвалься», по квартире разнесся пронзительный свисток, звучавший все громче и громче. Кико замер, а потом завопил:
— Кастрюля!
Вбежав на кухню, он увидел, как Витора снимала ее с огня, ухватив клетчатой тряпкой, и кастрюля понемногу успокаивалась и переставала свистеть. В углу Доми переодевала Кристину в чистые штанишки. Раздались два звонка, короткий и длинный. Витора сказала:
— Твой папа. Беги открой другую дверь и скажи: «Добрый день, папа».
Но Папа не дал ему времени, он сразу подхватил его под мышки, поцеловал и спросил:
— Ну, как живешь, старина?
Лицо у Папы было холодное, борода кололась. Пока он снимал пальто, Кико сообщил:
— А Крис наложила в штаны.
Папа сделал вид, что новость его заинтересовала:
— Вот как?
— Да, а я сегодня встал сухой и ни разу не описался, а Маврик умер, и его бросили в помойку, и черти унесли его в ад, у них были рога и…
— Ну хорошо, хорошо, — сказал Папа, входя в гостиную. — У тебя столько новостей сразу, что мне их не переварить.
Он сел в кресло, откинулся на спинку и, положив ногу на ногу, принялся покачивать той, что была на весу. Вошла Мама с голубыми веками и красными губами, во рту поблескивали белоснежные зубы, и Папа посмотрел на Маму, а Мама на Папу, и Папа сказал:
— Не найдется ли в доме глотка виски для человека, умирающего от жажды?
Мама открыла бар, приготовила все в мгновение ока и поставила перед Папой на низеньком столике, а Папа вкрадчиво добавил:
— Лед, жена, будь уж доброй до конца.
2 часа
Папа вошел в желтую ванную и прижал дверь ногой. Едва он приступил, как услышал в коридоре возню Кико, который старался просунуть голову внутрь.
— Ступай отсюда! — сказал Папа.
Но мальчик изо всех сил пытался заглянуть в ванную, и Папа закрутил задом, чтобы ему помешать. Кико дергал отца за брюки и спрашивал:
— Папа, у тебя есть дудушка?
— Эй, убирайся отсюда! — закричал Папа.
Но Кико настойчиво протискивался вперед, и Папа вихлялся все быстрее и нелепее, чтобы не дать малышу войти, а его голос, поначалу сдержанно повелительный, гремел теперь, как у генерала на плацу:
— Уходи немедленно, ты что, не слышишь? Пошел вон!
Предвидя крушение своих планов, Кико сделал отчаянную попытку просунуть голову между папиными коленями, и тогда Папа стиснул ноги и застыл в дурацкой позе, словно собрался танцевать чарльстон, да вдруг передумал и все это время твердил не переставая: «Уйди! Уйди, слышишь!» — и наконец опять задергался, не разжимая ног, потому что Кико, столкнувшись с новым препятствием, решил сломить сопротивление противника, атаковав его с флангов. В конце концов Папе удалось застегнуться, и он обернулся к Кико:
— На это смотреть нельзя, понял?
Кико поднял голубые глаза, подернутые горьким разочарованием.
— У тебя нет дудушки? — спросил он.
— Детям это знать ни к чему, — ответил Папа.
— А мама говорит, что нет, — продолжил Кико.
— Что? Что такое?
Мама проходила по коридору, созывая всех к столу. Папа повысил голос:
— Что за глупости ты говоришь ребенку насчет того, есть у меня дудушка или нет?
Мама на секунду остановилась и сказала:
— Если бы ты запирался, ничего подобного с тобой бы не происходило.