Всего за 399 руб. Купить полную версию
Бестужев-Рюмин точно следовал риторическим правилам. При этом "разжечь страсти" было не так уж и сложно. Молодые армейские заговорщики, не успевшие повоевать, мечтали о "своем Тулоне", хотели заслужить благодарность своего отечества и горели жаждой немедленного действия.
Именно поэтому "славянам" сразу же было предложено стать знаменитыми. По словам прапорщика "славянина" В. Бесчасного, уже на первом заседании Бестужев говорил, что "довольно уже страдали" и "стыдно терпеть угнетение", что "все благомыслящие люди решились свергнуть с себя иго", ведь "все унижены и презрены слишком – а в особенности офицеры". А значит, "благородство должно одушевлять каждого к исполнению великого предприятия – освобождению несчастного своего отечества". В итоге – "слава для избавителей в позднейшем потомстве", "вечная благодарность отечества".
Этот довод повторялся на каждом из собраний. "Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века", – убеждал Бестужев "славян".
Для того чтобы стяжать славу, одних слов недостаточно. Необходимо было немедленно перейти к делу. Цель же Славянского общества, объединение всех славянских племен в единую федерацию, оставалась весьма отдаленной. "Ваша цель, – доказывал Бестужев-Рюмин, – очень многосложна, а потому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь".
"Южане" предлагали "славянам" другую цель, достижимую – установление в России республики и освобождение народа от "угнетения". Для этого нужно не так уж и много: произвести военную революцию и убить императора. "Поэтому, если хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную, то они должны присоединиться к нашему обществу", – объяснял подпоручик.
Изучая объединительные "речи" Бестужева-Рюмина, нетрудно убедиться, что практически все они построены на, мягко говоря, недостоверной информации. Так, например, он сообщил "славянам", что "для исполнения сего предприятия в 1816 году писана была конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу для одобрения к известнейшим публицистам" – "великим умам" эпохи.
Как известно, в 1816 году в обществе еще не было никакой "конституции", да и через девять лет далеко не все заговорщики были едины в своих конституционных устремлениях. Конечно же, князь Трубецкой "конституцию" за границу не возил и везти не собирался, соответственно, и никакого одобрения у "известнейших публицистов" она не получала.
"Дабы присоединить их ("славян". – О.К.) к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то "славяне", никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я "славянам" Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что живши в Киеве, куда "славяне" могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною, и что, быв человек зрелых лет и полковничьего чина, он бы вселил более почтения и доверенности, нежели 23-летний подпоручик", – показывал Бестужев-Рюмин на следствии.
"Славянам" было рассказано и об огромных военных силах, которыми располагает Южное общество. Дабы убедить их, Бестужев – с помощью Муравьева-Апостола – устроил общее собрание "славян" и Васильковской управы. "Славяне" "застали у Муравьева и Бестужева блестящее общество видных военных, перед которыми им пришлось бы стоять навытяжку на каком-нибудь параде или при случайном разговоре", отмечает М. В. Нечкина. Присутствие на собрании полковых командиров, членов Васильковской управы, и нескольких штаб-офицеров должно было произвести и, конечно, произвело на "славян" должное впечатление.
Аргументация Бестужева-Рюмина в беседах со "славянами" дает возможность судить о его методах на переговорах с польскими эмиссарами. Полякам, как уже отмечалось выше, было объявлено, что "в просвещенный век, в который мы живем", вражда наций – анахронизм, "интересы всех народов одни и те же", а "закоренелая ненависть присуща только варварским временам". В беседах же со "славянами" Бестужев использовал совсем иной аргумент: "Надобно больше думать о своих соотечественниках, чем об иноземцах". Россия противопоставлялась иным странам: "Мы, русские (курсив мой. – О.К.), должны иметь единственно в предмете на твердых постановлениях основать свободу в отечественном крае". А после присоединения Общества соединенных славян к Южному обществу Бестужев-Рюмин и вовсе запретил "славянам" общаться с поляками.
Правда, порою Бестужев действовал методом проб и ошибок. Ошибки случались тогда, когда заговорщик отступал от теории своего учителя и пытался апеллировать не к чувствам, а к разуму собеседников. На одном из совещаний он, например, попытался развить мысль о материальных выгодах, которые участники революции могут получить после ее победы. М. В. Нечкина обращает особое внимание на свидетельство одного из участников этого совещания, утверждавшего, что Бестужев-Рюмин, "со слезами в глазах, указывая на свои подпоручьи погоны, повторял, что "не в таких будем, а в генеральских". По мнению Нечкиной, "славяне" были возмущены столь явным меркантилизмом васильковского лидера, Бестужеву с трудом удалось отвлечь их внимание от инцидента.
Было ли так, нет ли – трудно сказать. Если и было, если "славяне" в самом деле искренне возмутились, это – одна из немногих ораторских неудач Бестужева на переговорах. В любом случае – "речи" убедили "славян". Немедленные активные действия, исполнение патриотического долга, "слава в позднейшем потомстве" – этим нехитрым набором идей Бестужев подчинил себе волю молодых офицеров. Они услышали то, что хотели услышать.
Дабы окончательно закрепить победу, на одном из последних заседаний Бестужев-Рюмин потребовал – и получил – от "славян" клятву "не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции". И "сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял [со] своей шеи". Со "славян" также было взято слово до начала переворота не выходить в отставку и не просить перевода в другую часть. При этом ученик Мерзлякова, свидетельствовали "славяне", "хвалил" их "решимость приступить к перевороту и старался внушить еще более рвения к достижению сей цели".
Для вящей же убедительности Бестужев потребовал себе полный список членов Общества соединенных славян и отметил в нем тех, кто готовился в цареубийцы. О том, что список – согласно правилам конспирации – сразу же был сожжен, "славяне" не догадывались.
Используя лишь свои ораторские способности, Бестужеву не всегда удавалось достичь задуманного. И тогда в ход шли другие методы. В частности, в деле укрепления структуры тайного общества Бестужев умело использовал интригу. Пример тому – история с майором Пензенского пехотного полка Михаилом Спиридовым.
Михаил Матвеевич Спиридов происходил из богатой семьи русских аристократов. По материнской линии он был внуком знаменитого историка М. М. Щербатова, по этой же линии Спиридов приходился родственником и самому Бестужеву-Рюмину. Скорее всего, Бестужев и Спиридов были знакомы с детства; по крайней мере, точно известно, что старший брат Бестужева Николай в 1810-х годах жил в московском доме Спиридовых.
Майор Спиридов вступил в Общество соединенных славян непосредственно перед его слиянием с Южным и по прямой просьбе Бестужева-Рюмина. По мнению М. В. Нечкиной, "по типу своему этот человек более подходил к Южному обществу, и, вероятно, Муравьев и Бестужев надеялись на то, что этот знатный по происхождению дворянин, родственник князьям Щербатовым, будет проводником их замыслов в скромной среде Соединенных славян".
"Но, – продолжает Нечкина, – надежды их не оправдались, и Спиридов стал вести себя самостоятельно, противореча руководителям Васильковской управы". В частности, Спиридову не понравился "Государственный завет" – составленная Бестужевым под диктовку Пестеля и предоставленная "славянам" краткая выжимка из "Русской Правды". Майор желал бы в будущем видеть свою страну не республикой, а конституционной монархией, не соглашался с идеей отмены сословий и предложенными Пестелем путями решения национального вопроса в России. На многие пункты этого документа он "написал было свои возражения". Эти возражения майор пытался высказать Бестужеву и просил гласного обсуждения вопроса.