Всего за 329 руб. Купить полную версию
– Да, это я, – откликаюсь я и торопливо исправляюсь: – То есть я хотела сказать: oui, madame.
Она улыбается.
– Это не страшно. Я немножко говорю по-английски. Я Кароль Дидо. Не хотите ли пройти со мной?
Я иду следом за ней дальше через экспозиционные залы, где демонстрируются еще фильмы, мы проходим мимо других стен, плотно завешанных документами и табличками с информацией. Кароль выводит меня в зал, заполненный фотографиями детей – их столько, что глаза разбегаются. Я притормаживаю и читаю, что написано под одной из них.
Рашель Фурнье. 1937–1942, гласит надпись. На снимке маленькая темноволосая девочка улыбается в камеру, на голове у нее два хвостика с большими бантами, в руках – большой резиновый мяч.
– Это все французские дети, у которых отняли жизнь, – мягко говорит Кароль.
– Боже правый, – вырывается у меня. Эти снимки ошеломляют даже больше, чем леденящие кровь фотографии убитых, которые я только что видела в предыдущем зале. Глядя на эти лица, я не могу не думать о собственной дочери. Выпади ей участь родиться в другое время и в другой стране, ведь и она могла бы стать одной из этих девочек на стене.
– В ту войну погибло почти одиннадцать тысяч детей из Франции, – говорит Кароль, видя выражение моего лица. – Этот зал всегда заставляет меня думать о том будущем, которого им не досталось.
Ее слова звенят у меня в ушах, пока я следом за ней вхожу в лифт. Кароль нажимает кнопку четвертого этажа. Мы поднимаемся молча, а я все думаю о семье Мами, об этих утратах, обо всем, что безвозвратно потеряно.
Кароль приводит меня в современный кабинет, у заваленного стопками книг и документов письменного стола стоят два стула. Из окна видна церковная башня, возвышающаяся над жилыми домами, а по стенам висят детские рисунки с надписью "Маме". Кароль жестом приглашает меня присесть на один из стульев, а сама садится к компьютеру.
– Так что же заставило вас проделать столь далекий путь до Парижа? – спрашивает она, одновременно щелкая мышью и нажимая какие-то клавиши на клавиатуре.
Я повторяю историю Мами, объясняя, что имена, очевидно, принадлежат ее родителям, сестрам и братьям, которых бабушка потеряла во время холокоста. Рассказываю, что нашла по документам всех, кроме Алена, следов которого, похоже, нет нигде. Говорю, что никак не могу понять, как складывалась судьба бабушки: в документах на депортацию ее имени тоже нет.
– Но вы же сказали, что бабушке удалось избежать ареста и покинуть Париж? – уточняет Кароль.
Я киваю.
– Да. То есть я так полагаю. Бабушка никогда об этом не рассказывала. А сейчас она страдает Альцгеймером.
Кароль качает головой.
– Значит, прошлое для нее почти потерялось.
– Ну да. Потому я и пытаюсь разобраться, понять, как все это было. Бабушка хотела, чтобы я узнала, что стало с ее родными. Если я вернусь домой без сведений об Алене, это, боюсь, разобьет ей сердце.
– Мне жаль, что мы больше ничем не можем вам помочь, но если его нет в записях, тут ничего не поделаешь.
Я совсем падаю духом.
– Так что же? – тихонько спрашиваю я. – Мы так никогда и не узнаем, что с ним сталось?
Кароль колеблется.
– Есть еще один шанс, – говорит она наконец.
– Какой?
– Есть один человек… – начинает Кароль, но замолкает, не закончив мысль. Она вскакивает, долго листает карточки в старой картотеке, потом достает мобильный телефон и набирает номер. И через мгновение принимается тараторить по-французски, поглядывая на меня, слушает, говорит что-то еще и дает отбой. – Voil a,` – Кароль пишет что-то на листке бумаги, – возьмите вот это.
Я беру у нее лист бумаги и вижу на нем имя, адрес, какие – то четыре цифры и букву А.
– Это Оливье Берр, – говорит она и чуть улыбается. – Он – легенда.
Я вопросительно гляжу на нее, ожидая пояснений.
– Он стар, девяносто три года, – продолжает она. – Он пережил Холокост, и для него делом жизни стало составление списка евреев Парижа, не только тех, кто пропал, но и тех, кто вернулся.
Я с недоверием смотрю на нее.
– Вы хотите сказать, его списки отличаются от ваших?
– Oui, – подтверждает Кароль. – У него сведения от самих людей: тех, кто был в лагерях, кто пришел в синагоги после войны, кто до сих пор жив и оплакивает свои утраты. Наши записи официальные. Его записи сделаны со слов свидетелей, иногда в их рассказах могут оказаться неизвестные нам факты.
– Оливье Берр, – повторяю я шепотом.
– Он сказал, вы можете прийти прямо сейчас. Эти цифры – код его домофона. Он сказал, чтобы вы входили сами.
Я киваю. Сердце выпрыгивает из груди.
– Как мне туда пройти?
Кароль объясняет дорогу, заметив, что лучше идти пешком, так я доберусь быстрее, чем на такси.
– А еще по дороге вы увидите Лувр и перейдете через Сену по мосту Искусств. Надо же вам во время поездки и Париж посмотреть.
Я отвечаю улыбкой, вдруг сообразив, что до сих пор не видела даже Эйфелеву башню.
– Большое спасибо! – Я поднимаюсь со стула в смешанных чувствах: разочарованная бесплодными поисками, но с надеждой на помощь Оливье Берра.
– Bonne chance, – с приветливой улыбкой желает Кароль и протягивает мне руку. – Желаю удачи, – переводит она, глядя мне в глаза.
Следуя указаниям Кароль Дидо, я прохожу узкими проулками и оказываюсь на многолюдной шумной улице Риволи. Оставив слева от себя готический фасад парижской ратуши Отель-де-Виль, я иду вдоль витрин – H&M, Zara, Celio, Etam – совсем как дома, на Ньюбери-стрит в Бостоне. Французские флаги полощутся на ветру, словно салютуют мне синими, белыми и красными вертикальными полосами. Деревья по обочинам улиц по-осеннему зарумянились, покраснели и уже начали ронять листья на тротуары, под ноги прохожим.
Я сворачиваю налево, как только передо мной появляется необъятная громада Лувра. Прохожу по квадратной площади, образованной стенами музея, и на миг останавливаюсь, задохнувшись от восторга. Я не особый знаток истории Франции, но вспоминаю, что Лувр был королевским дворцом, и, глядя вокруг, я невольно воображаю, как монарх семнадцатого века шествует по этой площади в сопровождении свиты.
Наконец я вижу пешеходный мост, о котором упомянула Кароль. Она объяснила, что на его перилах висят сотни замков – символ вечной любви, их вешают туда влюбленные. Романтичная традиция, конечно, но я знаю по опыту: вешай замки или не вешай, вечной любви не бывает. Даже если веришь в нее всей душой.
Проходя по мосту, я смотрю направо и радуюсь, заметив верхушку Эйфелевой башни. Она виднеется над крышами домов, вдали, на другом берегу Сены. Тысячу раз я видела башню на фотографиях, но сейчас, разглядывая ее настоящую, впервые до конца понимаю, что я на самом деле здесь, за тысячи миль от дома, по другую сторону океана. В эту минуту я ужасно скучаю по Анни.
На середине деревянного моста меня охватывает странное чувство, будто я раньше тут уже бывала. Я не сразу понимаю, в чем дело, а поняв, останавливаюсь так резко, что идущая сзади девушка врезается мне в спину. Она бормочет что-то по-французски, пронзив меня убийственным взглядом, и огибает меня слева, нарочито описав большую дугу. Но мне все равно. Я оглядываюсь, потом медленно поворачиваюсь и изумленно смотрю вокруг во все глаза. Справа от меня, за поблескивающей Сеной, вдали в небо вонзается шпиль Эйфелевой башни. Сзади на речном берегу необъятной, величественной громадой высится Лувр – музей-дворец. По левую руку – остров, который соединяется с берегом двумя мостами. Я поспешно считаю пролеты: семь у левого моста, пять у правого. А впереди – упомянутое Кароль здание Французского института. Оно тоже напоминает дворец – словно часть королевского двора, не уместившись в Лувре, расположилась на другом берегу Сены.
Сердце колотится как сумасшедшее, и я явственно слышу голос Мами, рассказывающей мне сказку на ночь. Эту сказку бабушка повторяла так часто, что в возрасте Анни я знала ее почти наизусть.
Каждый день принц шел через деревянный мост Любви, чтобы увидеться со своей принцессой. Огромный дворец был у него за спиной, а впереди, у самого входа в королевство принцессы, стоял замок с большим куполом. Принцу приходилось преодолевать много препятствий на пути к своей единственной любви. Слева от него было два моста, один с семью пролетами-арками, другой с пятью. Справа врезался в небо исполинский меч, предупреждая о подстерегающих впереди опасностях. Но храбрый принц все равно приходил каждый день, и все испытания были ему нипочем, так он любил принцессу. Он говорил, что никакие опасности не остановят его и не разлучат с ней. А принцесса каждый день садилась к окну и прислушивалась, ожидая, когда же раздастся звук его шагов, потому что знала: принц никогда ее не подведет. Ведь он очень любил принцессу и если уж обещал, что придет, всегда держал слово.
Я всю жизнь была уверена, что истории Мами – это обычные сказки про принцев и принцесс, которые она сама слышала от своей бабушки, когда была маленькой. Но сейчас мне впервые приходит в голову, что она, возможно, сочиняла их сама, что она и была принцессой, а местом действия сказок она сделала свой любимый Париж. Встряхнув головой, я продолжаю путь на вдруг ослабевших ногах. Мне видится моя бабушка Роза, но не старушкой, а девочкой-подростком. Вот она идет по этому же мосту, заходит в те же дома, любуется вот этой рекой и мечтает о принце, который в один прекрасный день придет за ней. Неужели мои ноги сейчас ступают по ее следам, оставленным семь десятков лет тому назад?