Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Барон Брамбеус (О. И. Сенковский), знаток восточных языков, в 1834 г. (т. VI "Казаки") писал: "Мы не думаем, чтобы можно было рассуждать о происхождении слова "казак" без пособия ориентализма и его исторической критики… Слово "казак" есть собственное имя народа, который мы ныне называем киргизами. Кажется, что это поколение, издревле известное в Азии отвагою, хищничеством и ловкостью всадников, с давнего времени придало имя свое отрядам легкой конницы, употребляемой восточными властелинами для разных воинских назначений, подобно тому, как народное имя швейцарцев превратилось в Европе в наименование известного рода служителей. То верно, что у монголов, завладевших Россией, оно означало, кроме киргизов, еще вооруженных всадников, не приписанных ни к какому улусу, не составлявших собственности никакого хана, ни бека, бежавших от своих кочевых владельцев, коротко сказать – "вольных воинов" из разных поколений, соединявшихся в летучие отряды. Слова "казак" и "вольный" были как бы однозначащие, и поэтому первое из них, соединяющее в себе притом понятие о войне, так нравилось беглецам из России и Литвы, поселившимся на Днепре и на Дону. Вот все, что при нынешнем состоянии ориентальной исторической критики можно сказать с некоторою достоверностью о происхождении слова "казак"; оно, по-видимому, ничего не имеет общего с именем Касогов. Не должно, однако ж, думать, чтобы понятие "казачества" не было известно на севере гораздо раньше слова казак. Оно, кажется, очень древнее и в некотором отношении может быть названо коренным обычаем северных народов, проявившихся в разные времена под разными именами. Здесь мы позволим себе одно сближение. Хотя слово "казак" есть собственное имя огромного народа, но оно очень давно сделалось уже нарицательным и притом имеет правильное производство от известного корня. Как нарицательное в восточнотурецких языках оно означает – бесприютный, скитающийся, никому не подвластный, вольный. Бабер часто употребляет в своем джигатайском наречии слова "казаклык, казакламак" в этом смысле. Как производное оно происходит от "каз" – гусь и значит гусак – "свободный, как дикий гусь", говорят турки.
Название черкесов, которые сами себя именуют "адигами", происходит от персидского слова "серкеш", испорченного грубыми устами горцев, и тоже значит – "неподвластный, бунтующий, вольный".
Новгородцы, еще до нашествия монголов, славились своею "вольницей". Присовокупите к тому венгеро-славянское: гуса, гусар – "свободный всадник, бродяга, разбойник", происшедшее от слова гус (гусь), с его производными – "гусарити", т. е. разбойничать на море, "гусарица" – разбойничья лодка и т. д., и вы получите четыре однозначащих названия, четыре разных перевода одной и той же идеи. Вот почему донские и малороссийские казаки назывались попеременно то черкасами, то казаками, вольницей, то даже, как напр. новосербские их соседи и нередко товарищи, – гусарами.
Остатки ордынских казаков, не присоединившиеся к киргизам – своим соплеменникам, образовавшим новое ханство, могли быть первым ядром, около которого копились русские беглецы. Скоро это ядро могло исчезнуть от безженства, преобладавшего в скопище, и русское поколение, беспрестанно умножавшееся новыми пришельцами, остаться хозяином союза. Таким образом, говорит в заключение Сенковский, первоначальное соединение двух разнородных племен нисколько не мешает нынешним донцам быть сынами славянских предков".
Устрялов в своей "Русской истории" говорит, что донцы составляют чудную смесь разноплеменных народов; что язык их состоит из разных элементов; что в чертах их лица есть нечто азиатское и что казаки гордятся своим происхождением от черкесов и даже сами называют себя черкесами.
Д. И. Иловайский в "Истории Рязанского княжества" (Москва, 1884, стр. 203) пришел к заключению, что "в XV в. с одной стороны образуется в Рязанском княжестве особый класс служилых людей из передовой украинской стражи, а с другой – в Придонских степях собирается вольница из русских беглецов – разбойников".
То же самое о донских казаках говорит и Костомаров, признавая их не более как беглецами, а не какой-либо партией, стремившейся сделать изменение или переворот в обществе (Русская История, гл. XXI, Ермак Тимофеевич). Как тот, так и другой не делают серьезной попытки к объяснению этого загадочного для них слова "казак". Впрочем, Иловайский в своих "Розысканиях о начале Руси" (Москва, 1882, стр. 242), цитируя соображения проф. Бруна, помещенные в Записк. Од. Общ. Ист. и Др., т. XII, приходит к заключению, что название "казаки", вопреки всем попыткам объяснить его из татарских языков, есть, вероятно, то же, что казары, с его вариантами: "казахи" у Константина Багрянородного (X в.) и касоги в нашей летописи".
М. О. Коялович, известный исследователь по истории Западной Руси (ум. 1891 г.), высказался вообще о казаках, что это испорченные силы русского народа, питомцы неестественно натянутой русской жизни времен Иоаннов III и IV, негодные (?) люди, испорченные "злыми началами управления".
Мнения историков Забелина, Соловьева и Ключевского о происхождении казачества я приведу после, а также попутно укажу и на взгляды по этому вопросу историков малороссийских и донских.
Историограф Карамзин, мнение которого я нарочито привожу после других, как более полное, говорит (т. V гл. IV), что "летописи времен Василия Темного, в 1444 г., упоминают о казаках рязанских, как особенно легком войске… Казаки были не в одной Украйне, где имя их сделалось известным в истории около 1517 г.; но, вероятно, что оно древнее Батыева нашествия и принадлежало торкам и берендеям, которые обитали на берегах Днепра, ниже Киева. Там находим и первое жилище малороссийских казаков. Торки и берендеи назывались черкасами, а также казаками. Вспомним касогов, обитавших, по нашим летописям, между Каспийским и Черным морями, вспомним и страну Казахию, полагаемую греческим императором Константином Багрянородным в сих же местах; прибавим, что осетинцы и ныне именуют черкесов казахами. Столько обстоятельств, вместе взятых, заставляют думать, что торки и берендеи, называясь черкасами, назывались и казаками; что некоторые из них, не хотев покориться ни монголам, ни Литве, жили как вольные люди на островах Днепра, огражденных скалами, непроходимым тростником и болотами, принимали к себе многих россиян, бежавших от угнетения, смешивались с ними и под именем казаков составили один народ, который сделался совершенно русским, тем легче, что предки их с X в. обитали в области Киевской и уже были почти русскими… В истории следующих времен увидим казаков ордынских, азовских, ногайских и других; сие имя означало тогда вольницу, наездников, удальцов, но не разбойников, как некоторые утверждают, ссылаясь на лексикон турецкий: оно, без сомнения, не бранное, когда витязи мужественные, умирая за вольность, отечество и веру, добровольно так назывались".
Далее (т. VIII, гл. IV) Карамзин собственно о донских казаках говорит:
"…но важнейшим страшилищем для варваров и защитою для России между Азовским и Каспийским морями сделалась новая воинственная республика, составленная из людей, говорящих нашим языком, исповедующих нашу веру, а в лице своем представляющих смесь европейских с азиатскими чертами, людей, неутомимых в ратном деле, "природных конников и наездников", иногда упрямых, своевольных, хищных, но подвигами усердия и доблести изгладивших вины свои, – то были донские казаки, выступившие тогда (в половине XVI в.) на театр истории".
Карамзин прямо не называет этих "природных конников и наездников" российскими беглецами, а лишь говорит, что "они считались таковыми", т. е. кем-то, по ходячему мнению, не основанному ни на каких серьезных исторических данных, а это обстоятельство имеет много шансов к более вескому утверждению его первого положения о том, что казачество на южной окраине нынешней России было известно ранее Батыева нашествия, что оно выступило в Х в. на театр истории то под именем торков и берендеев, то черкасов и просто казахов или казаков.
Этот взгляд Карамзина, с нашей точки зрения, надо считать более правильным.