Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Широкое толкование понятия "государственная измена" открывало безграничные возможности для злоупотреблений: достаточно было простого доноса о преступных высказываниях обвиняемого, и ему грозила смертная казнь за измену.
Именно это обстоятельство было использовано обвинением во время следствия и суда над Мором. Опираясь на свидетельства некоего Р. Рича, в беседе с которым Мор якобы сказал, что король не может быть главой церкви, суд констатировал "злонамеренное упорствование обвиняемого в измене".
Будучи опытным юристом, Томас Мор стойко и мужественно защищался на суде, решительно отвергнув предъявленные ему обвинения в государственной измене. Но приговор был предрешен. Суд постановил: "Вернуть его (Томаса Мора. - Б. П., Е. П.) при содействии констебля в Тауэр. Оттуда волочить по земле через все лондонское Сити в Тайбери, там повесить его, чтобы замучить до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, оскопить, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности, затем четвертовать его и прибить по одной части тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту" [70, с. 315] (поистине, неисчерпаема и безгранична деятельная фантазия холуев, желающих во что бы то ни стало выслужиться перед высоким начальством. - Б. П., Е. П.).
6 июля 1535 года Томас Мор был казнен. Король милостиво(по старой дружбе. - Б. П., Е. П.) заменил присужденную ретивым судом его подданному, бывшему лучшему личному другу, ставшему лишним другом, многоэтапную казнь на простое отсечение головы. Томас Мор встретил свою смерть с мужеством и достоинством" [70, с. 315].
Томас Мор, автор всемирно известной, так и не осуществившейся нигде и никогда "Утопии" попал на эшафот, его отрубленная голова скатилась с плахи, а Генрихже VIII, король Англии стал еще и главой созданной им, независимой от Ватикана, англиканской церкви, наделив самого себя полномочиями назначать по своему личному усмотрению архиепископа, епископов и распоряжаться монастырскими и церковными землями и другим имуществом церквей и монастырей.
Одному из них, как говорится, земля пухом, другому - Бог судья.
Надежда умирает последней. Горячая надежда Томаса Мора на справедливого, просвещенного, образованного, прогрессивно мыслящего и гуманно действующего монарха была отрублена от мира живых холодным даже в летний зной топором палача.
Другого друга Эразма Роттердамского - Хуана Луиса Вивеса, ставшего домашним учителем в семье Генриха VIII в надежде на мудрое правление благородного короля, этот король осудил всего лишь на всего на тюремное заключение. За проявленное неодобрение королевских действий (см.: [68, с. 99]). Как сказал Ульрих фон Гуттен, "благородные поступки не вытекают из благородного происхождения" [15, с. 174].
Сам же Гуттен не избежал печальной участи: испытать на себе крушение своих надежд.
…Ульрих фон Гуттен (из письма Вилебальду Пиркхаймеру от 25-го октября 1518-го года): "Какая радость жить! Науки процветают, умы пробуждаются; ты же, варварство, возьми веревку и (зачеркнуто) приготовься к изгнанию!" [82, с. 9]…
Сказал - как сглазил.
Практически сразу же (по историческим меркам) после этого восторженно-оптимистичного пассажа Гуттена на авансцену истории выходит Игнатий Лойола со своим принципом "цель оправдывает средства", ставшим руководством к действию созданного им ордена иезуитов - карающего всякое вольнодумство меча папства. Дыба, плаха и костер стали на долгие годы неизбежной участью "пробуждающихся умов".
Для "процветающих наук" уделом стала подготовленная Лойолой и подписанная великим инквизитором и папой булла о введении "Индекса запрещенных книг". Хорошим тоном считалось сжигать книги вместе с их авторами.
Контрнаступление реакции, организационно оформившейся в ордене иезуитов и в "Индексе запрещенных книг", на всех фронтах битвы мракобесия с Разумом нельзя было не увидеть.
Восторженное упоение Гуттена блистательными успехами "процветающих наук" и "пробуждающихся умов" сменилось мучительным похмельем.
…Ульрих фон Гуттен ("Диалоги"): "Как только что-нибудь напишешь, они(курсив - Б. П., Е. П.) уже тут как тут: тщательно читают, вынюхивая, не чувствуется ли ересь, и если что-то им не понравится, хотя бы там ничего не было, тотчас выписывают; затем распределяют ошибки по статьям - ведь у теологов весьма острые суждения при оценке слов людей; если что-то их оскорбляет, они хмурят лоб, вытягивают губы, воротят нос, время от времени испуская вопли: "В огонь! В огонь!" Нельзя терпеть этой казни ума(курсив - Б. П., Е. П.), дьявольской, поистине нестерпимой выдумки! Объявлять вне закона ум, сжигать книги, истреблять науки, душить Писание - гнуснее ничего уже не придумаешь" [15, с. 163].
Действительно, казнить ум - излюбленное занятие подлецов. Желательно и предпочтительно - вместе с носителем этого самого ума.
Через три с четвертью века после смерти Ульриха фон Гуттена, 11-го декабря 1750-го года двадцатитрехлетний профессор Сорбонны Анн Робер Жак Тюрго произнес с кафедры своего университета: "Нравы смягчаются… человеческий разум просвещается… изолированные нации сближаются" [105, с. 52].
Сказал - как сглазил.
Практически сразу же (по историческим меркам) после этого восторженно-оптимистического пассажа - теперь уже - Тюрго на авансцену истории выходит французский врач Ж. Гийотен (Guillotin) со своим эпохальным изобретением - гильотиной (франц. - guillotine) как инструментом "смягчения нравов", "просвещения разума" и "сближения изолированных наций", как универсальным средством от головной боли: ведь не может же, в самом-то деле болеть то, чего уже нет.
История повторяется? Да.
Дважды? "Первый раз в виде трагедии, второй раз - в виде фарса" [67, с. 119]? Вот это - совершенно не обязательно. Она может повторяться и трижды, и четырежды, и энэжды, и притом - каждый раз в виде трагикомедии или - трагифарса. Сколько раз наступишь на одни и те же грабли, столько раз и получишь их черенком по лбу. И так будет повторяться до тех пор, пока что-нибудь не сломается: либо - черенок, либо - лоб. Если же так случится, что первым сломается все-таки черенок, то и тогда, при следующем наступании опять-таки на те же самые грабли получишь от них удар, хотя и не по лбу, но все равно - болезненный.
Число взлетов строго равно числу посадок. В лучшем для взлетающего случае. В худшем - последняя посадка будет запредельно жесткой, то есть - катастрофой.
Сколько раз будешь впадать в безудержный восторг по поводу своих потрясающих успехов и достижений, считая, что они пришли к тебе навсегда, столько раз будешь падать в бездонную яму разочарования, доходящего до отчаяния. Последнее падение может вполне стать фатальным.
Несбывшаяся надежда - как неразделенная любовь.
Несбывшаяся надежда и есть неразделенная любовь. К жизни жизнью.
Сбывшаяся надежда - не бесплатный подарок судьбы. За то, чтобы сбылась надежда, нужно платить: потом, а иногда и кровью.
Разница между Человеком и подлецом в том, что Человек готов платить за то, чтобы сбылась его надежда, своим потом и своей кровью. Подлец - потом, слезами и кровью другого человека.
Ульрих фон Гуттен был Человеком.
Убедившись в том, что его безудержно-радостная оценка сложившейся ситуации самой ситуацией не подтверждается, он приложил все свои силы - интеллектуальные, нравственные, физические - для того, чтобы сложившуюся ситуацию изменить.
Выплеснув горечь своего отчаяния от несбывшихся надежд в своем стихотворении "Nemo" - "Никто" (1518-й год):
"Никто за другого пожертвует жизнью.
Никто обещанья свои исполняет.
Никто - образец бескорыстья и дружбы" [83, с. 113],
франконский рыцарь Ульрих фон Гуттен, отбросив навсегда нытье и стенанья по поводу превратностей и несправедливостей капризнейших из дам - судьбы, по поводу низости и недостойности всего рода человеческого, взялся за достойное дело - докопаться до настоящих корней зла, мешающих прорастать росткам Добра.
Вместе с Кротом Рубеаном и Вилебальдом Пиркхаймером, автором "Похвального слова подагре" Ульрих фон Гуттен издает подпольно "Epistolae obscurorum virorum" ("Письма темных людей"): документ, ставший по сути дела разоблачением и обвинением, предъявленным господствующей подлости, совокупившейся с глупостью. Никогда еще ранее подлость и глупость не подвергались такому уничтожительному уничижению. Так, например, говоря о преисполненных индюшиной важности кельнских теологах, считавших себя непререкаемыми авторитетами во всех всевозможных областях, и, соответственно, большими учеными в тех же самых всевозможных областях, авторы "Писем" замечают: "Можно ли говорить об ученом, что он "член десяти университетов", поскольку один и тот же член не может принадлежать нескольким телам, не правильнее этому ученому сказать о себе - "Я - члены десяти университетов" [83, с. 104].
Там же приводится пример по поводу судей - профессиональный живодер, работа которого заключается в том, чтобы освежевать тушки различных животных, повстречавшись с судьей, произнес: "Да благословит Господь наше с Вами ремесло".
К утверждению Добра в человеке авторы "Писем" шли через разоблачение и обличение зла, под какой бы праведнической маской оно ни пряталось.
Таким образом, "Письма темных людей" стали своего рода гуманистическим манифестом, или Манифестом Гуманистической партии.