Всего за 119 руб. Купить полную версию
Но потом на Нарамсина и его Агаде обрушилось роковое бедствие, грозившее существованию всего Шумера: беспощадное и разрушительное вторжение кутиев, жестокого варварского кочевого народа с восточных гор. Об этом мы узнаем в первую очередь из историографической поэмы, которую можно назвать "Проклятие Агаде: возмездие Экура". Она была создана шумерским поэтом, жившим несколько веков спустя после этой катастрофы, когда Агаде уже давно пребывал в руинах и запустении. Этот документ замечателен не только своим правдивым описанием Агаде до и после падения, но это и самая ранняя попытка дать оценку историческому событию с позиций господствовавшего в то время мировоззрения. В поисках причин этого унизительного и бедственного нашествия кутиев автор приходит к несомненному, по его мнению, ответу и сообщает нам о кощунстве Нарамсина, до того неизвестного из других источников. По словам автора, Нарамсин осадил Ниппур и творил всевозможные безбожные и кощунственные действия в святилище Энлиля, и за это Энлиль наслал на страну кутиев, приведя их из горной обители, чтобы разрушить Агаде и воздать по заслугам за свой любимый храм. Более того, восемь из главнейших божеств шумерского пантеона, чтобы как-то успокоить дух их правителя Энлиля, наложили на Агаде проклятие вечного запустения и безлюдья. Так, добавляет автор в конце произведения, и случилось: Агаде с тех пор оставался покинутым и пустынным.
Наш историограф начинает свой труд с введения, где противопоставлены слава и сила Агаде в дни процветания и разруха и запустение после падения. Первые несколько строк произведения звучат так: "После того как, нахмурив лоб, Энлиль предал народ Киша смерти, как Бык Небес, и как высокий вол превратил дом Эреха в пыль; после того, в должное время, Энлиль дал Саргону, царю Агаде, власть и царство от верхних земель до нижних земель", тогда (перефразируя наиболее доступные для понимания отрывки) стал город Агаде богатым и сильным, под нежным и постоянным руководством его верховного божества Инанны. Его здания были полны золотом, серебром, медью, оловом и ляпис-лазурью; его старые мужи и жены давали мудрые советы; его юные дети были полны радости; музыка и пение звучали повсюду; все окрестные земли жили в мире и безопасности. Нарамсин придал еще более величия святилищам и поднял стены его до уровня гор, ворота же оставались при этом открытыми. Сюда приезжали кочевые марту, люди, что "не знают зерна", с запада, привозя отборных быков и овец. Сюда приезжали мелуххиты, "люди черной страны", привозя свои экзотические товары. Сюда приезжали эламцы и субарийцы с востока и севера с ношей, точно "вьючные ослы". Сюда приезжали все принцы, вожди и шейхи равнины, привозя дары каждый месяц и на Новый год.
Но вот пришла беда, или, как об этом говорит автор: "Ворота Агаде, они валялись разбитые… святая Инанна оставляет нетронутыми их дары; Ульмаш (храм Инанны) охвачен страхом, (ибо) нет ее в городе, ею покинутом; как дева бежит из покоев, святая Инанна покинула храм свой в Агаде; как воин с оружием поднятым, напала она на город жестокой битвой, заставила его развернуться грудью навстречу врагу". И в очень короткий срок, "в пять дней, не десять дней", власть и царствие оставили Агаде; боги отвернулись от него, и Агаде лежал пустынный; Нарамсин мрачный сидел в одиночестве, в рубище; его колесницы и суда стояли без дела, всеми забытые.
Как же это случилось? По версии нашего автора, Нарамсин за семь лет своего твердого правления действовал вопреки слову Энлиля: он позволил солдатам напасть и разорить Экур и его рощи, разрушил постройки Экура медными топорами и кирками, так, что "дом лежал сраженный, точно мертвый юноша". И вообще, "все земли лежали повержены". Более того, у ворот, называемых "Ворота Несжатых Злаков", он жал зерно. "Ворота Мира" он разрушил кирками. Он осквернил святые сосуды и срубил священные рощи Экура; он превратил в пыль его золотые, серебряные и медные сосуды. Он погрузил все имущество Ниппура на суда, что стояли прямо у святилища Энлиля, и вывез в Агаде.
Но все это он проделал не ранее, нежели "совет покинул Агаде" и "здравый разум Агаде превратился в безумие". Тогда "Энлиль, неистовый потоп, что не имеет равных, из-за того, что дом его любимый подвергся нападенью, приведшему к разрухе"; он устремил взгляд к горам и призвал вниз кутиев, "народ, кому контроль неведом"; "он землю укрыл, как саранча", так, что никто не мог избежать его силы. Сообщение, и по морю, и по суше, стало невозможным по всему Шумеру. "Гонец не мог пуститься в путь; моряк не мог на судне плыть… бандиты обжили дороги; створки ворот страны превратились в глину; все окрестные земли готовились к худшему за стенами своих городов". В результате страшный голод постиг Шумер. "Великие поля и долины зерна не давали; не ловилась рыба в затонах; сады, орошенные, ни вина не давали, ни меда". Из-за голода цены подскочили до такой степени, что за ягненка давали только полсилы масла, или полсилы зерна, или полмины шерсти (таблицу мер см. на рис. 4).
Горе, нужда, смерть и запустение угрожали захлестнуть практически все "человечество, слепленное Энлилем". Тогда восемь самых главных божеств шумерского пантеона, а именно Син, Энки, Инанна, Нинурта, Ишкур, Уту, Нуску и Нидаба, решили, что пора умерить ярость Энлиля. В молитве к Энлилю они поклялись, что Агаде – город, разрушивший Ниппур, – будет сам разорен, как Ниппур. И вот эти восемь божеств "обратили лица к городу, прокляли Агаде разрушением":
Город, ты, что смел напасть на Экур, что Энлиля (презрел),
Агаде, ты, что смел напасть на Экур, что Энлиля (презрел),
Пусть рощи твои превратятся в кучу пыли,
Пусть глиняные (кирпичи) вернутся к своей основе,
Пусть станут они глиной, проклятые Энки,
Пусть деревья твои вернутся в свои леса,
Пусть они станут деревьями, проклятые Нинильду.
Ты водил на бойню быков – поведешь вместо них своих жен,
Ты резал овец – будешь ты резать детей,
Твои бедняки – придется топить им своих драгоценных детей,
Агаде, пусть твой дворец, построенный с сердцем веселым,
Развалинами обернется…,
По местам, где свершал ты обряды и ритуалы,
Пусть лиса, выходя на охоту, свой хвост волочит…,
Пусть на тропах твоих судоходных ничего не растет, лишь трава,
На дорогах для колесниц пусть ничто не растет, лишь плакун-трава,
И еще сверх того, на твои судоходные тропы и пристани
Ни один человек не взойдет, из-за диких козлов, паразитов (?),
змей и горных скорпионов,
Пусть в долинах твоих, где росли сердцу милые травы,
Не растет ничего, лишь "осока слез",
Агаде, вместо вод сладкоструйных твоих, воды горькие пусть потекут,
Кто скажет "Я бы в городе том поселился", не найдет в нем пригодного места,
Кто скажет "Я бы в городе том отдохнул", не найдет там удобного ложа.
Так в точности, заключает наш историк, и случилось:
На его корабельных тропах ничего не растет, лишь трава,
На дорогах для колесниц ничего не растет, лишь плакун-трава,
И еще сверх того, на его судоходные тропы и пристани
Ни один человек не ступает, из-за диких козлов,
паразитов (?), змей и горных скорпионов,
На равнинах его, где росли сердцу милые травы,
Не растет ничего, лишь "осока слез",
Агаде, вместо вод сладкоструйных его, воды горькие потекли,
Кто сказал "Я бы в городе том поселился", не нашел в нем пригодного места,
Кто сказал "Я бы в городе том отдохнул", не нашел там удобного ложа.