Но между прочим, это был тот период, когда греческому обществу удалось решить новую экономическую проблему, вставшую перед ним вследствие прекращения географической экспансии. Следовало решить, как поддерживать жизненный уровень все растущего населения в условиях, когда географический ареал стал неизменным, перестав расширяться. В истории Греции эта проблема была решена путем успешного перехода от чисто экстенсивной к более или менее интенсивной экономической системе: от смешанного хозяйства, предназначенного лишь для местного пропитания, к специализированному хозяйству на экспорт. Эта революция в сельском хозяйстве вызвала общую революцию в экономической жизни Греции, поскольку новое, специализированное сельское хозяйство потребовало дополнительного развития торговли и производства. Исследовать греческую экономическую революцию можно, изучая историю Афин времен Солона и Писистрата. Эта аттическая экономическая революция исторически соответствует английской промышленной революции на рубеже XVIII и XIX веков н. э., и она действительно разрешила экономическую проблему Греции VI века до н. э. Однако решение экономической проблемы, в свою очередь, вызвало к жизни политическую проблему, с которой греческой цивилизации справиться не удалось; именно политическая несостоятельность и стала причиной ее распада.
Новую политическую задачу можно представить следующим образом. До тех пор пока экономика каждого из городов-государств была замкнута на ограниченное, локальное потребление, эти полисы могли позволить себе оставаться замкнутыми и в политическом отношении. Локальная суверенность каждого полиса могла вызвать, и вызывала, постоянные малые войны, однако в тех экономических условиях эти войны не несли с собой социальных катастроф. Однако новая экономическая система, рожденная аттической экономической революцией под прессом прекращения греческой колониальной экспансии, была основана на местном производстве для международного обмена. Она могла действовать успешно лишь в том случае, если полисы отказывались от своего экономического местничества и становились взаимозависимыми. А система международной экономической взаимозависимости могла функционировать только в условиях международной политической взаимозависимости: некоей международной системы политического законодательства и порядка, которые ограничивали бы анархическую местническую суверенность отдельных полисов.
Такой международный политический порядок в готовом виде преподносили греческим полисам VI и V веков до н. э. Лидийская, Персидская и Карфагенская империи. Персидская империя систематически навязывала упорядоченные политические отношения тем греческим полисам, которые она покоряла; а Ксеркс попытался завершить этот процесс завоеванием остатков независимых регионов греческого мира. Эти все еще не покоренные греческие полисы отчаянно - и успешно - сопротивлялись Ксерксу, поскольку они справедливо полагали, что персидское господство погубит их цивилизацию. Они не только сохранили свою независимость, но и освободили завоеванные прежде полисы Архипелага и Азиатского материка. Однако, отвергнув персидский способ решения греческой политической проблемы, греки-победители встали перед задачей найти какое-то другое решение. Здесь-то они и потерпели фиаско. Одержав победу над Ксерксом в 480–479 годах до н. э., они потерпели поражение от самих себя между 478–431 годами до н. э.
Греческой попыткой установить международный политический порядок был так называемый Делосский союз, основанный в 478 году до н. э. Афинами и их союзниками под афинским лидерством. Следует мимоходом заметить, что Делосский союз был смоделирован по персидскому образцу. Это очевидно, если сравнить описание системы, принять которую побуждал полисы афинский государственный муж Аристид в 478 году до н. э., с описанием Геродотом (в книге VI, гл. 42) системы, насаждавшейся в этих же самых полисах персидскими властями после подавления так называемого Ионийского восстания, лет за пятнадцать до того. Однако Делосский союз не смог достичь своей цели. И прежняя политическая анархия в отношениях между суверенными, независимыми греческими полисами разгорелась с новой силой уже в новых экономических условиях, что сделало эту анархию не просто пагубной, но смертельной.
Период распада греко-римской цивилизации в результате неспособности заменить международную анархию некоей международной законностью и порядком составляет историю четырех веков - с 431 по 31 год до н. э. После четырех столетий невзгод и экспериментов наступил период частичного временного расцвета во время правления Августа. Римскую империю, которая на самом деле была международной лигой греческих и других связанных с ними в культурном отношении полисов, можно рассматривать как запоздалое решение той проблемы, с которой не справился Делосский союз. Но эпитафией Римской империи будет фраза "слишком поздно". Греко-римское общество почувствовало раскаяние лишь после того, как нанесло себе смертельные раны своими собственными руками. Римский мир был миром от изнеможения, миром несозидательным и уже поэтому непостоянным. Это был мир и порядок, опоздавший на четыре столетия. Чтобы понять, чем была Римская империя и почему она распалась, следует внимательно исследовать историю тех унылых четырех веков.
Я пришел к заключению, что мы должны рассматривать историю тех времен в целом. Только в этом случае она проливает свет на нашу собственную ситуацию в нашем собственном мире, в наши дни. И если удается в лучах этого света что-то разглядеть, то увиденное, поверьте опыту (experta crede), оказывается на удивление поучительным.
УНИФИКАЦИЯ МИРА И ИЗМЕНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ
Осведомленность - это наркотик для воображения: оттого лишь, что каждый школьник на Западе знает, что заокеанские открытия, сделанные западными мореплавателями около четырех с половиной веков назад, есть эпохальное историческое событие, взрослые умы склонны принимать все последствия этого как нечто само собой разумеющееся. Поэтому, адресуясь к западной публике, я не буду просить извинения за то, что скажу, сколь драматичны и революционны были последствия этого подвига наших отважных предков, пересекших океан. Этот подвиг вызвал не что иное, как полную трансформацию мировой карты - разумеется, не в физическом смысле, но в смысле "расклада" человечества на том отрезке земной поверхности, на котором оно обитает и который обычно называли ойкуменой.
Это изменение всей среды обитания человека будет моей первой темой, которая, однако, приведет нас к двум другим. Внешние изменения какой-либо величины обычно вызывают соответствующую перестройку человеческих отношений; и в самом деле, оглядевшись внимательно вокруг, мы увидим, что у большей части человечества последствия тех путешествий-открытий, какими бы недавними они ни были даже в самом мелком историческом масштабе, уже вызвали решительные изменения в перспективном взгляде на историю. Это и будет моей второй темой, но она вновь потянет за собой новую, обнажив один парадокс. То большинство человечества, о котором я упоминаю, находится, разумеется, вне западного мира, и парадокс состоит в том, что мы здесь, на Западе, остались единственными во всем мире, чей взгляд на историю все еще находится на "до-Васко-да-Гамовском" уровне. Лично я не считаю, что этому допотопному западному взгляду на историю суждено долго оставаться неизменным. Не сомневаюсь, что и нам, в свою очередь, предстоит переориентироваться, и в нашем случае это состоится в прямом смысле этого слова. Но зачем же ждать, пока История, подобно какому-нибудь прусскому солдафону позапрошлого века, схватит нас за шиворот и повернет нам голову прямо? И хотя наши соседи были недавно научены именно таким способом, неприятным и унизительным, мы должны справиться успешнее, ибо нам не удастся сослаться на то, что нас захватили врасплох, как их. Факты смотрят нам в лицо, и, если чуть напрячь историческое воображение, можно предвосхитить то принудительное обучение, что нам предстоит. Греческий философ-стоик Клеанф обращается к Зевсу и Фортуне с мольбой даровать ему способность следовать за ними по собственной воле не отступая; "ибо, - добавляет он, - если я упаду духом или восстану, мне все равно придется пройти этот путь".
Итак, углубимся в предмет нашего разговора, напомнив себе о революционном изменении карты мира.
Известно, что человечество по своей природе склонно - всегда и везде - к опасному преувеличению исторического значения современных ему событий вследствие того, что они важны лично для того поколения, которое охвачено этими событиями. И все-таки я рискну предположить, что когда
век, в котором мы сейчас живем, останется достаточно далеко позади, чтобы будущие историки могли его рассмотреть в более широкой перспективе, то конкретное, современное нам событие, о котором мы ведем речь, встанет над горизонтом прошлого, как горный пик над равниной. Под выражением "век, в котором мы живем" я подразумеваю последние пять-шесть тысяч лет, за которые человечество, существовавшее до того уже по крайней мере 600 тысяч лет, добилось того скромного уровня социальных и нравственных достижений, которые мы называем цивилизацией. Я называю недавнее изменение карты мира "современным", ибо те четыре или пять столетий, в течение которых оно совершается, являются лишь мгновением на временной шкале, что раскрыли перед нами геологи и астрономы нашего времени. А когда я пытаюсь представить себе перспективу, которая откроет события последних пяти-шести тысяч лет будущим историкам, я думаю о тех, кто будет жить на 20 или 100 тысяч лет позже нас, - принимая на веру утверждения современных западных ученых о том, что жизнь на этой планете существует уже около 800 миллионов лет и что планета будет обитаема по крайней мере столь же долго (если, конечно, чрезмерное развитие западного технологического ноу-хау не оборвет историю на полуслове).