А в такие периоды, которые сама Сандра называла "обрывами" и куда она всегда "падала" неожиданно даже для себя самой, не говоря об окружающих, бедняжку больше всего мучили постоянные бессонницы.
Вот и сейчас, зайдя в комнату Сандры, Сапфо сразу поняла, что ее подруга снова не спит.
Несмотря на то что светильники были потушены, в комнате казалось не слишком темно из-за яркого лунного света, легко проникавшего в помещение через распахнутые настежь окна.
Да, Сандра сейчас действительно не спала, а сидела, обхватив руками колени, на своем ложе и неотрывно смотрела на звездное небо.
Если бы в подобной позе Сапфо застала Дидамию, то ее бы это нисколько не обеспокоило: это бы просто значило, что Дидамия узнала от кого-нибудь о новых астрономических открытиях афинских или вавилонских ученых и теперь самолично старается, напрягая свой деятельный, пытливый ум, отыскать на ночном небе новое созвездие или планету.
Но во взгляде Сандры, повернувшей к окну свое узкое лицо с черными, гладко зачесанными назад волосами, было что-то звериное, волчье - в нем прочитывалась такая неизбывная, жуткая тоска, что Сапфо невольно внутренне содрогнулась.
Боги, каких призраков или смутные картины сейчас видит ее любимая подруга, глядя на лунный диск? Что-нибудь из прошлого, или из скорого будущего?
И вообще - нужно ли человеку так много знать из того, что, может быть, нарочно, для его же спокойствия, до поры до времени скрыто от понимания?
- Ты не проголодалась? - тихо спросила Сапфо, и Сандра вздрогнула, но тут же очнулась от своего оцепенения.
- Нет, - качнула она своей точеной, гордо посаженной головой, и Сапфо с облегчением узнала в своей подруге прежние, любимые черты - теперь она была снова близко, совсем рядом и даже улыбалась в темноте. - Я знала, что ты придешь. Спасибо, о, спасибо тебе, моя Псаффа... Я тебя ждала и мысленно сейчас звала, Псаффа...
Сандра с самого начала знакомства придумала для Сапфо свое собственное имя - Псаффа - нежное, как сонное дыхание на губах, и всегда называла подругу только так.
– А я почувствовала, что ты все равно не спишь, - сказала Сапфо. - Тебе следует выпить медового напитка и постараться отдохнуть, а то тебя снова до утра будут мучить ужасные кошмары...
– Да, наверное, конечно, - как-то неопределенно ответила Сандра, поближе пододвигаясь и обнимая Сапфо.
Через раскрытое окно из сада доносился запах какой-то ароматной травы, который особенно сильно почему-то становился ощутим после полуночи, а днем словно бы исчезал среди благоухания других многочисленных трав и цветов.
Сапфо все время хотела и всякий раз забывала узнать: как по-научному называлась эта таинственная трава - в народе ее назвали "дурманкой"?
Она чем-то напоминала ей загадочных женщин, которые днем ничем будто бы не выдавали своей хорошо скрываемой страстности, но зато ночью...
А если быть еще точнее, то горьковатый, травяной запах, порой доносившийся даже от очага, неизменно напоминал Сапфо о Сандре.
Ведь Сандра вовсе не была какой-то особенной красавицей и не слишком уж выделялась внешне среди подруг, но зато ночью, как никто другой, становилась вызывающе прекрасной и смелой.
И об этом по-настоящему знал только один человек в мире - Сапфо, потому что Сандра сама словно бы никого больше вокруг себя и не видела.
Сандра смотрела на остальных женщин каким-то сонным и чуть ли не слегка подслеповатым взглядом, как будто у нее в глазах исчезали зрачки, и те отвечали взаимностью - они настолько почитали дар Сандры - прорицательницы, а также лекаря, что побаивались лишний раз, без особой надобности, заговаривать со своей необыкновенной подругой.
Сапфо старалась, насколько возможно, переводить отчуждение многих женщин от Сандры в шутку: мол, кто же по собственной воле хочет лишний раз встречаться с врачом, вспоминать обо всех своих перенесенных или знать о будущих болезнях?
Но зато и сама Сапфо, даже если находилась в полном одиночестве, временами ощущала направленный на себя непонятно откуда влюбленный взгляд темных глаз Сандры.
Взгляд, который совсем молоденькие девушки находили "мрачным", "тяжелым, как камень", или "каким-то медузогоргонным".
– Тебе снова грустно? - просто спросила Сапфо.
– Ты же знаешь - мне всегда грустно, - отозвалась в темноте Сандра; от ее волос тоже как будто сейчас исходил запах той же таинственной, горьковато-дурманящей травы. - Мне всегда грустно, что я не могу и никогда не смогу стать тобой, моя Псаффа. Да, порой мне хочется целиком, без остатка, залезть в твою душу и вообще оказаться внутри твоего тела, и я даже пытаюсь сделать это. Но всякий раз потом у меня остается такое чувство, что я - просто песчинка на дне твоего океана и способна занять в тебе лишь совсем маленькую, невидимую частицу... И поэтому приходится начинать бесплодные попытки все снова и снова...
– Нет, Сандра, не песчинка - я ведь много раз говорила, что очень тебя люблю, - сказала Сапфо.
– Но это не то, все равно - не то! - горячо прошептала Сандра и до боли сжала обнаженное плечо подруги. - Неужели ты меня не понимаешь? Иногда мне хочется, чтобы во мне не только текли твои мысли, но и вся твоя кровь, лимфа, слезы... И чтобы у меня были такие же волнистые волосы, в которых только я одна замечаю появление серебряных нитей, и даже пусть лучше мне достанется та морщинка с твоего лица, которая пробегает между бровями, когда ты бываешь чем-нибудь недовольна...
– Но боги для чего-то сделали нас разными, - задумчиво ответила Сапфо. - Значит, так и надо. Мы должны слушаться воли богов.
– Я понимаю, ты всегда нарочно так рассудительно отвечаешь, - прошептала Сандра. - Но мне все равно, что ты говоришь, потому что я одна знаю, что ты на самом деле чувствуешь, Псаффа. О, так, как умеешь чувствовать ты, больше не дано никому из смертных! И даже мне, даже мне самой...
За окном громко стрекотали цикады, и этот звук то и дело врывался в тихий разговор двух женщин.
Да, все же эти летние певцы не зря считались существами, которые находятся под покровительством Аполлона и муз.
Лично Сапфо была убеждена, что цикады не просто стрекочут, но тоже постоянно сочиняют и произносят стихи, правда, на своем, непонятном для людей языке.
Причем эти цикады - настоящие, истинные поэты, их совершенно не заботят ни количество слушателей, ни слава, ни почести.
Они поют просто потому, что не могут не петь.
Но, может быть, это вовсе не песня, а вопль отчаяния по уходящему времени?
Существует легенда, что однажды Эос - богиня розовой зари, которую зовут еще "розоперстой", влюбилась в красивого мужчину по имени Тифон. Она его похитила, сделала своим супругом и даже выпросила для своего любимого у Зевса бессмертие. Но забыла о малом - попросить для Тифона вечной юности. Эос и глазом моргнуть не успела, как Тифон сделался дряхлым, сморщившимся стариком, обреченным к тому же на вечную безотрадную старость. Поэтому Эос не могла придумать ничего лучшего, чем превратить Тифона в цикаду и выпустить его на одну из лужаек, где он в молодости предавался с богиней веселой, любовной возне.
Сапфо задумалась: сколько же тысяч поколений беспечно стрекочущих цикад, должно быть, сменилось с тех пор?
Странно представить, что среди них есть одно вечное, бессмертное существо, которое властно задает всем вновь нарождающимся песням одну и ту же надрывную тему: о медовых радостях любви и краткосрочности человеческой жизни, о неумолимости времени, с которым порой бессильны справиться даже всемогущие боги...
Кстати, однажды Сандра сказала странную фразу - она и теперь никак не выходила у Сапфо из головы, - подруга вдруг принялась уверять, что имя поэтессы с Лесбоса останется в памяти людей и через сто, и через тысячу, и даже через многие тысячи лет...
Конечно, она нарочно так говорила, чтобы лишний раз польстить и доказать свою огромную любовь к Сапфо - любовь, которую порой не так-то легко было выносить и не каждый бы, признаться, добровольно взялся нести на своем сердце такой груз.
Что же касается посмертной славы, то Сапфо больше разделяла горькое, простодушное признание поэта Архилоха, правдиво сказавшего в одной своей песне, что "благодарность мы, живые, питаем лишь к живым"...
Но Сандра тогда делилась своей очередной фантазией так убежденно, так неистово!
Как будто бы придет время, когда имена всех подруг и даже многих ныне цветущих греческих городов и великих мужей полностью сотрутся из человеческой памяти, а имя Сапфо и многие строчки ее стихов сохранятся, их переведут на самые разные языки, и они даже будут по-прежнему волновать сердца влюбленных.
Впрочем, Сапфо сразу же запретила Сандре снова когда-нибудь говорить на эту тему, потому что в тот раз, блестя глазами, подруга и так уж зашла слишком далеко.
Сандра вдруг сказала, что наступит время, когда даже имена великих греческих богов люди будут помнить нетвердо, и чуть ли не станут путаться в их именах и деяниях, но зато, услышав имя "Сапфо", всякий скажет, что речь идет о поэтессе и причем конкретно - о великой поэтессе с острова Лесбос.
Нет, это как-то слишком неправдоподобно - вот до какого исступления могут довести человека вечные душевные "обрывы", в какие зашвырнуть темные бездны!
Еще Сандра тогда сказала: